Автор
Температура у Евы роскошная — 38. Малышки хныкают и кривляются между нами с дрожью в теле. Опьяненная болью за каждого здорового ребенка, я не могу отвести глаз. Крестная стучит по столу так оглушительно, что кажется, будто вся квартира гудит в ответ. Это самое страшное время — когда хочется вскрикнуть, но вместо этого я завыю и буду прикрывать глаза от ужаса....
– Юль, – Захар дергает меня за руку и поворачивает к себе лицом, – блин, ты плачешь, что ли?
Шмыгаю носом, пытаюсь освободиться из захвата, но Захар только крепче сжимает пальцы на моем запястье и придвигает меня к себе.
– Нет, это пылинка в глаз залетела, – цежу сквозь зубы.
– Юль, – Захар прижимает меня за талию к себе, – прости, я не подумал как-то, что такое сравнение как-то навредит.
– Да кто дал право тебе меня оскорблять? Неважно, навредит или нет, – мой голос дрожит, да я и сама чувствую, как вся дрожу в его руках.
И Захар, уверена, это чувствует.
– Юль, – зарывается в мои волосы и упирается лбом, – прости. Реально, прости, я не хотел тебя задеть. Обещаю следить за своим языком. Обещаю.
Прикусываю губу.
– Нам ехать надо, – сглатываю ком в горле, – а ещё малышей переодевать.
Да, я трусливо переключаюсь на другую тему. Потому что сама не понимаю такой бурной реакции на это слово.
– Юлька-пулька, простишь?
Неопределенно дергаю плечом.
– Как будто тебе нужно мое прощение, Волков.
Захар хлопает глазами и прикусывает губу.
– Конечно. Обычно, если мне не нужно прощение, я его не прошу.
Мычу в ответ и высвобождаюсь из объятий.
– Просто давай будем избегать оценки меня как матери.
Волков провожает меня задумчивым взглядом. Потирает подбородок.
– Уверен, что ты замечательная мать.
Никак не комментирую. Погружаюсь в сборы детей и отключаюсь от присутствия в комнате Волкова.
– Готово, – завязываю на платьице Евы бантик и чмокаю дочь в щечку, – моя маленькая принцесса.
– Наша, – снова встревает Захар.
Вздыхаю и передаю Еву ему.
– Ага, наша.
Он прищуривается, но ничего не отвечает. Выходит с Евой на руках, а дочь и рада, что её носит отец. Гордая сидит на руке Захара, а я стараюсь не рассмеяться при виде её важной мордашки.
Детки такие детки.
Глава 22
Поворачиваюсь, смотрю на заднее сидение, где установлены детские кресла, и не верю глазам… Пока мы доезжаем до больницы Ева решает, что она устала, и отрубается.
– Ой, – кошусь на Захара.
Он тоже уже обращает внимание, что дочь мирно посапывает в своем кресле, и хмыкает.
– Я сейчас её растолкаю, и мы пойдем, чтобы не задерживать тебя.
Но как только думаю о том, что мне придется будить дочь, становится не по себе. Если Ева недосыпает, то плохо вокруг становится всем. Она устраивает такие разносы, что под вечер уже чувствуешь себя настолько выжатой, что единственная мысль, которая остается в голове, – это упасть на кровать и отоспаться.
Делаю глубокий вдох, набираюсь смелости.
