Тонкий том с обложкой из серой матовой бумаги лежит на столе, словно таинственное создание из другой реальности. Книга кажется легкой и безобидной, но внутри она хранит мощь и сложность, непостижимую для обычного языка. Следует за каждым пером, каждый словом, чтобы раскрыть ее сокровище – это настоящий Манускрипт дьявола....
Конечно же, как только старик удалился в спальню и запер дверь, я предпринял попытку обыскать дом. Но бесплодность ее мне стала ясна почти сразу: среди груд хлама, которыми были завалены комнаты, казалось невозможным найти и более крупный предмет! А ведь имелся еще подвал, и, кроме того, две запертые двери, которые вели неизвестно куда… В тот день я окончательно осознал, что никакая уловка не поможет мне выманить рукопись у старика. Он продаст ее, как и намеревался, и я вынужден буду играть с ним в эту игру по его правилам, не по своим.
Я покорно дождался, пока Якоб выйдет из спальни, чтобы сообщить ему, что согласен на его условия. Но я вновь жестоко просчитался! Ибо старик, увидев меня, поднял крик, схватил прислоненную в углу сучковатую палку и погнал меня по всему дому, размахивая ею и крича о соглядатаях. Он брызгал слюной, выкрикивал ругательства, а в прибежавшую Молли кинул треснувшим блюдом, некстати подвернувшимся ему под руку. Угомонился Якоб лишь тогда, когда я исчез из поля его видимости, спрятавшись за створкой рассыпающегося пыльного шкафа.
Но когда я, спустя долгое время, попробовал показаться перед Якобом, старик вновь не узнал меня. Вернее, он не узнал Йозефа. Мой облик ему ни о чем не сказал, и алхимик молча смотрел на меня одним глазом, покуда я излагал ему цель своего визита, а затем зажмурился и захрапел, не бросив мне ни единого слова.
Весь следующий месяц я то проваливался в пучины безнадежности, то приободрялся, веря в успех своего предприятия. Якоб, старый дьявол, вынул из меня всю душу. Я так и не смог понять, что пробуждало его «память» обо мне. Несколько раз он не узнавал меня и сидя в кресле, и каждый раз я холодел от ужаса при мысли, что старик окончательно порвал ту нить, что в его воображении связывала меня, Эдварда Келли, и неизвестного мне плотника Йозефа.
Будь на моем месте кто-нибудь другой, его злоключения заставили бы меня хохотать от души. Но над собой я смеяться не мог.
