Встреча Матвея с друзьями переросла в неожиданное знакомство с человеком из другой жизни. Встреча происходила весело и непринужденно, но в воздухе всегда чувствовалось что-то загадочное и полезное. Мажарин — это новый персонаж, ставший не просто случайным участником беседы, а человеком, чьей судьбой теперь интересуются все присутствующие....
— Платье какое надевать? Банановое, розовое, канареечное, фиолетовое, розовое, красное, лавандовое, ванильное и еще раз банановое? — издевалась, но больше от неловкости, называя цвета, каких у нее в гардеробе нет.
Надо же еще немножко повредничать.
— В горошек хочу платье, — спокойно ответил Сергей.
— В зеленый?
— Если есть в зеленый, можно и в зеленый. А можно не в зеленый горошек, а в кукурузинку.
Или в фасолинку.
Надев платье рубашечного типа в сине-черную клетку, Маринка вышла к
Мажарину.
— Вот. Все, как ты хотел.
Задрала подол, ослепляя Сергея стройностью красивых ног, и снова одернула, поправив на бедрах.
— Супер. Иди сюда."
"Она подошла, села на диван на приличном от Мажарина расстоянии, кротко сложила вместе ладони и стала причитать, забыв, что минуту назад была тверда и решительна:
— Сереженька, я не могу, я не хочу, я не пойду… ну пожалуйста…
— Ты пойдешь, — ровно повторил он и, дотянувшись, погладил ее по руке, словно смягчая жестко сказанные слова.
— Пойдем тогда, чего тянуть, — обреченно вздохнула Маринка и нехотя поднялась с дивана.
Не встала, а вытолкнула себя, будто из ямы.
***Поднялись на второй этаж. По ступеням Маринка шагала еле-еле, вздыхала и непрестанно терла запястье.
Бабуля жила все по тому же адресу. Сергей мог купить ей другое жилье, хорошую квартиру поближе к себе, но баба Шура отказывалась, мол, ей и здесь хорошо, она привыкла, все рядом, больница, рынок, можно пешком ходить.
Сережа не настаивал, прекрасно понимая, что пожилого человека сорвать с обжитого места сложно, возможно, даже опасно для здоровья.
Помнил те тягостные и ненавистные дни, когда зависел от нее целиком и полностью.
Невыносимо это — зависеть от кого-то в любой своей потребности.
На самом деле, если кто-то спросит о том времени после избиения, ничего он не расскажет.
Много ли вспомнишь особенного, если все одним днем прожито? Если несколько лет словно в сырой темной яме жил? Ничего не вспомнишь, кроме воспаленного бессилием мозга, липкой паутины боли и изодранных в кровь рук — от безуспешной попытки выбраться.
