Вечер Пасхи омрачается кражей из банка. Галопуемый народ мчится к соборам за свечахами, но никто не предвидит, что дверь сейфа распахнулась именно тогда, когда ворует грабитель. Вокруг царского города роется тьма, и лишь вспышки сигнальных фонарей указывают на опасность....
Да отвернись ты наконец! Пускай барышня переоденется! — повысил голос Савелий.
Еще через три минуты все трое шли обратной дорогой. Елизавета брела в середине, чуть шаркая подошвами. Она и в самом деле напоминала арестантку: лицо исхудало и пожелтело, а во взгляде такая тоска, как будто впереди ее поджидали двадцать лет одиночной камеры.
Дважды на пути встречались надзиратели, но на троицу никто не обращал внимания — вполне обыкновенное дело, перевод узницы из одной тюрьмы в другую.
— Открывай, — лениво произнес Родионов надзирателю, стоящему в воротах.
В этот раз надзиратель был более внимателен — всем своим видом давая понять, что вход в тюрьму рубль, а выход — два. Совсем невольно Савелий провел рукой поверх кармана и, натолкнувшись на выпуклый бок «браунинга», успокоился.
— Проходите, — произнес наконец надзиратель и повернул ключ."
"Лицо у него вновь приняло скучающее выражение.
Последние полтора десятка шагов следовало пройти непринужденно, и Савелию задача удалась вполне. Он даже нашел в себе силы, чтобы остановиться на минуту за воротами: надзиратель увидел, как он что-то сказал своему напарнику, после чего тот уселся на переднее сиденье «Мерседеса-Бенц». Потеряв интерес к неожиданным визитерам, он громко хлопнул металлическими воротами.
— Папаша, гони! — негромко произнес Савелий. — А то, не дай бог, что-нибудь заметят.
Машина сердито буркнула и весело покатилась по брусчатке.
* * *Аристов в сердцах громыхнул кулаком о стол.
— Какого дьявола! Не далее как два дня назад вы меня убеждали в том, что он должен съехать в Санкт-Петербург. А потом я узнаю, что он наведался в исправительную тюрьму.
— Позвольте! — вскочил со своего места Голицын. — Как вы смеете так разговаривать с князем?
— Да какой вы, к дьяволу, князь, — махнул рукой генерал.
Князь Голицын едва не задыхался от негодования.
— Позвольте, да как вы смеете?! Меня, князя! Я ухожу от вас! — развернулся Голицын.
— А вот этого я вам не советую, мой сударь.
