В холоде этого кабинета, где каждый шарик часов кажется угрозой для спокойствия, мертвец чувствует себя необычно комфортно. Темные углы прячутся от его внимания, но лишь под давлением страха — когда он смотрит на них, тени скрываются и кажутся обычными, словно приспосабливаясь к тому, что происходит вокруг него....
Но их мечтам не суждено было сбыться, а мама… мама теперь лежит здесь. И виной всему – пеший вещатель мистер Боргин.
Лиззи ощутила, как по спине прошел холодок. Кто-то, шаркая ногами, приближался к ней. Она обернулась…
– Эй, милая девочка, ты не знаешь, где тут лежит мой старый приятель, сержант Баркли? – хрипло спросил мистер в шапокляке, увидев, что она заметила его. – Война, понимаешь ли, не смогла сжить его со свету, но супруженька постаралась – придушила во сне. Позорная смерть для солдата. Где ты прячешься от меня, мой старый Баркли?
Лиззи даже не успела удивиться странному вопросу этого человека, когда ее рот неожиданно закрыла грязная тряпка.
Перед глазами все поплыло, и последним, что она увидела, было ухмыляющееся лицо типа в шапокляке, спрашивавшего про мертвого солдата.
Лиззи безвольно опала на руки человека, который подкрался к ней сзади и лишил ее чувств.
– Первое дело сделано, – сказал тип в шапокляке, подойдя.
– Нужно поторопиться, Пиггс, – сказал другой, обладатель красного клетчатого шарфа и такой же кепки.
– И без тебя знаю, Смайли. Потащили.
– А что с корзиной делать?
– Оставь здесь. Она ей больше не понадобится…
…Леопольд Пруддс лежал на дне могилы и глядел на дождь, стучащий по стеклянной крыше Чемоданного кладбища. Серо-зеленые капли воды бились в нее и стекали, оставляя разводы, а по кладбищенскому парку гуляло эхо.
Он снова это сделал. Дождался, когда гробокопатели мистер Дэрри и его сыновья уйдут, а затем спустился на глубину в шесть футов.
Лео забирался в могилы, только когда его подобие существования становилось совсем уж невыносимым. В такие моменты мир кругом утрачивал свои цвета и превращался в старую выцветшую фотокарточку, запахи исчезали вовсе, а звуки сливались в неразборчивый гул. В груди при этом появлялась неимоверная тяжесть, ноги начинали словно врастать в землю.
И только на дне, буквально в сырой земле, ему становилось легче. Он приходил, ложился в очередную пока еще пустую могилу и просто какое-то время глядел на грязное небо, проглядывающее через такую же грязную стеклянную крышу. Лежа на дне без движения и едва дыша, он ощущал себя героем своего собственного скорбнянса – грустного похоронного романса, сыгранного на трубе среди надгробий.
