В бескрайних улицах Москвы, где здания кажутся невероятно высокими и бездонно темными подземельями выстроены станции метро — только здесь жизнь продолжается. Здесь каждое слово приказа — святое, каждый человек настолько ценен, что даже запрет их проникнуть в опасную зону заставляет дрожать сердце каждого метрополитена. В этом мире обычных людей все еще существует угроза неизвестной силы — и только чьи-то приказы могут спасти мир от ядра неведомого врага....
Вот именно этот вороненый ствол нужно было в глотку Бессолову запихнуть. Пускай через него дышит – и объясняет Артему, зачем людям в метро сидеть.
– Все? – спросил у него Леха.
– Какое все! – поглядел на него Артем. – Теперь в бордель!
Глава 19
Что писать
На Трубную его внесли.
Летяга на закорках втащил. Поверху нес, в метро боялись спуститься.
Артем уже ржавым кашлял. Пока он болтал ногами у Летяги на спине, все убеждал дать ему самому пойти. А как только становился на ноги, сразу падал на колени. Кончался завод.
Но когда пришли на Цветной, какая-то пружинка в груди перещелкнула и решила еще пожужжать. Артем разогнал рукой красную хмарь перед глазами, распрямился. Сам чувствовал: много сделать он не успеет. Надо сделать одно, но важное. Нащупал наганную рукоять: так? Наган соглашался.
– К Саше отведи меня. Слышь, Леха? Помнишь, где?
– Ага. Къасивой смеъти хочешь! На теъочке окоъеть? Не, сначаъа айда дыъки заштопывать!
Ну ладно. Если только дырки.
На Цветном творилось странное.
Станция была забита беглыми фашистами. Потерянными, жалкими, побитыми. Железнодорожная фашистская форма, промоченная и теперь высыхающая, садилась и малела им, как будто ее шили для детских игр или спектаклей, а взрослые напялили на себя и стали в ней все делать всерьез. Лица их были исцарапаны и извожены в грязи, подкованные ботинки рассохлись.
– Что? Что съучиъось? – допрашивал Леха знакомых шлюх.
– Рейх затопило весь. Пушкинская рухнула. Таджики расширяли криво.
– Таджики криво… – криво улыбнулся Артем. – Таджики во всем виноваты. Суки какие.
– Все разбежались. С Тверской – на Маяковскую. С Чеховской – сюда люди пришли.
– А война что?
– Мы не знаем. Никто ничего не знает.
Поделом вам, думал Артем. Может, Господь и вправду слушает, принимает жалобы. Кто-то, может, та женщина из тачки, успела богу наябедать перед тем, как у нее голова от арматуры лопнула. Господь посчитал на костяных счётах, сколько в Рейхе грешников, а сколько праведников, и постановил Рейх закрыть и опечатать.
А Гомер что?
– Старик не знаете, спасся? С Чеховской? – приставал Артем к железнодорожникам. – Гомер?
От него шарахались.
Взяли его к врачихе: та среди укусов от колючих плеток нашла кровоточащие язвы, лучами, как шилом, в коже проделанные. Сказала: недолго. Переливание нужно срочное, но доктору по дурным болезням переливать нечем и нечего.
