В бескрайних улицах Москвы, где здания кажутся невероятно высокими и бездонно темными подземельями выстроены станции метро — только здесь жизнь продолжается. Здесь каждое слово приказа — святое, каждый человек настолько ценен, что даже запрет их проникнуть в опасную зону заставляет дрожать сердце каждого метрополитена. В этом мире обычных людей все еще существует угроза неизвестной силы — и только чьи-то приказы могут спасти мир от ядра неведомого врага....
– Кто ты, спрашиваю.
– Я для Дитмара выполнял задание, – шепотом признался Артем. – На Театральной.
– Агент? – фашист подсел вплотную.
– Диверсант.
– Дитмар героически…
– Я в курсе.
– Вся его агентура ко мне перешла, – заявил тот. – Теперь со мной работать будешь. Я Дитрих.
Артему от этого стало смешно. На Дитриха он уже глядел немного из-под облаков. Оттуда многое смешным могло показаться. Но не все.
– Мужик, – Артем вытер губы тыльной стороной ладони, показал Дитриху жидкую кровь. – Дай помереть спокойно.
– Облученный? – понял Дитрих и отодвинулся. – Ты тот сталкер, что ли? Завербованный?
Артем под столом потянул на себя осторожно револьвер, чтобы бойком за карман не цеплялся.
– Знал Гомера?
– Тебя разве там не убили, на Театральной?
– Как видишь.
Похоже, в жизненное пространство Дитмар его без лишних согласований определил.
– Ладно… Если ты ветеран наш…
– Не ори. Тут вокруг уши.
– Здесь они. Выбрались. Рядом пьют. И тот, и другой. Тоже мои подопечные. Проводить?
– Проводи.
Гомер жив.
Это Артему неделя осталась или сколько там. А Гомер никуда не собирался. Надо хотя бы Гомеру, в его тетрадку, исповедоваться. Пускай запишет все себе. Про вышки, про ямы, про туннели, про грибы и про патроны. Про Орден про блядский пускай запишет все. И главное, святое – про то, что мир есть.
Хотел историю, вот тебе история.
Оказывается, старик всего-то в двадцати метрах сидел. Пили с Ильей Степановичем угрюмо, не чокались.
А увидел Артема – загорелся.
Гомер был встрепан – седые волосики венцом вокруг лысины топорщились и в лампочном желтом свете казались золотым нимбом. Оправился. В руках у него была курица – та самая, Олежкина. Никто ей не отвернул шею, никто в суп не сунул; она отожралась даже на фашистских кормах, лоснилась, зараза.
Артем поднялся к нему, обнял старика. Сколько не виделись? Год?
– Живой.
– И ты живой.
– Ты как, дед?
– Я-то как? Да вот. Начали с Ильей… Работать, – Гомер посмотрел на Артемова провожатого.
– И как идет? – спросил Артем у Ильи Степановича.
– Хорошо, – ответил тот Дитриху. – Пишем. Получается.
– Славно, – сказал Артем. – Пойдем, деда, пройдемся, что ли? Спасибо, геноссе, – кивнул он Дитриху. – Век не забуду.
Дитриху нужно было, конечно, за ними, подслушивать. Но за соломенным дождем стыли грибы и грелась бодяга. И Рейха больше, кажется, не было.
– Со станции ни ногой! – строго распорядился он. – До дальнейших распоряжений.
