В бескрайних улицах Москвы, где здания кажутся невероятно высокими и бездонно темными подземельями выстроены станции метро — только здесь жизнь продолжается. Здесь каждое слово приказа — святое, каждый человек настолько ценен, что даже запрет их проникнуть в опасную зону заставляет дрожать сердце каждого метрополитена. В этом мире обычных людей все еще существует угроза неизвестной силы — и только чьи-то приказы могут спасти мир от ядра неведомого врага....
Гомер отнял ухо, посмотрел на Артема аккуратно; так, как будто ему нужно было растяжку на ощупь разминировать. И еще – сочувственно, но сочувствие старался спрятать, потому что понимал: леска невидима, сочувствием за нее зацепиться можно.
– Ты как? – спросил он. – Ты скверно выглядишь, по правде.
– Мне-то хана, – сказал Артем. – Может, неделя осталась. Ты пиши поэтому, дедуль. Записывай.
– Что записывать?
– Все. Все, что я тебе рассказал сейчас.
Гомер кивнул.
– Ладно.
– Тебе все понятно? Рассказать еще раз? – Артем привстал на здоровой ноге, выглянул в проход.
– Мне не все.
– Что не ясно?
Гомер мялся.
– Ну это… Все… Немного странно… Звучит. По правде.
Артем отодвинулся. Осмотрел старика с расстояния.
– Ты думаешь… Не веришь? Тоже думаешь, я ебнулся?
– Я этого не говорил…
– Слушай. Я понимаю, это все дико звучит. Но это правда, понимаешь? Наоборот, все, что ты знаешь про метро – что наверху жизни нет, что нам деваться некуда, что красные против Ганзы, что Ганза эта – добряки, что все вообще… Да вообще все – вот это именно – ложь! Мы просто в ней столько жили…
– Один город, еще может… Два там… – Гомер нахмурился, сделал над собой усилие, чтобы поверить Артему.
– Неважно. Ты пока запомни просто. А потом запишешь. Запишешь к себе? Меня не станет скоро, дед. Я не хочу, чтобы это пропало все. Вот тебе задача, слышишь? Я такое узнал. И если ты – ты! – не занесешь все это в тетрадочку свою… Никто никогда так и не узнает. Я сегодня попытаюсь… Неважно. У меня может и не выйти ничего.
Старик пожевал. Погладил курицу. Та сидела сонная.
– Даже если это и правда все… Кто же такое напечатает-то?
– Какая разница, кто?
– Ну как… А люди-то как узнают?
– Дед! Что, печататься обязательно? Гомер – тот Гомер, который настоящий – он ведь вообще ничего не писал. Он слепой был! Он говорил просто. Пел там… И люди слушали его.
– Тот Гомер – да, – согласился старик. – Который настоящий, – с унылой усмешкой повторил он.
– Спасибо, дед. Я потом тебе еще… Поподробней. Когда узнаю. Надиктую прямо. Если получится.
Гомер помолчал, пока шли. Что-то у него на языке еще нарывало, и он все сосал свой язык, стискивал зубы, чтобы не отпускать это. Потом пробубнил:
– И знаешь еще, что? Пришлось еще пару статеек для их газетки тиснуть. Заставили.
