В симпатичном калейдоскопе преподавательницы и бывшего гувернантки Анастасия Александровна вынуждена держать сыгранный прицел на ученика Васильковой, чтобы спасти свою должность. Но жанрной волны не оставляет шансов на победу — идет как течет, подчиняясь законам справедливости, вызывающей смесь отчаяния и радости....
Он отвернулся к окну, словно мог разглядеть что-то интересное в задернутых шторах. В его руках блеснуло уже знакомое мне ожерелье.
— Вы меня слышите? Ваша дочь, Иллария, тоскует по вам. И Эстебан тоже. Вы нужны своим детям, магиар. Прошу, уделите им хотя бы полчаса, выйдите из своей комнаты.
— Уходите, — послышался еле слышный ответ.
— Но…
— Уходите! — уже крикнул он.
Я замолчала на мгновение. Уйти? Все равно ничего не выйдет, судя по всему. Ему все равно — магиар упивается своим горем, ему не надо другого.
И на меня вдруг нахлынула такая злость. Гнев за то, как он обошелся с собственными детьми. Да, мы все переживаем трудное время, скорбим и горюем. Но разве не должен он хотя бы попытаться взять себя в руки? Попробовать выползти из этой тьмы на свет? Нет, этому ничего не надо, даже на детей наплевал!
— Вы просто тряпка, магиар Роберт Уортер! — прошипела я зло. — Тешите здесь свое горюшко, словно дитя нянчите. Закрылись ото всех как монах-затворник, а все потому, что вы трус!
Он поднял на меня круглые от изумления глаза.
— Да-да, вы трус! Вы боитесь жить, боитесь вернуться к жизни, в которой нет больше вашей любимой! Что, страшно смотреть на ее портрет и знать, что ее больше нет?
— Вы не понимаете… — попытался оправдываться он, но я не дала.
— А вашим детям не было страшно? Когда помимо матери их покинул и отец! Живой отец! Да как вы могли с ними так поступить?!
Я тяжко дышала, словно бежала марафон.
— Да вы не знаете…
— Я знаю одно — таких хреновых папаш как вы, я еще на свете не видала! Бросили детей на произвол, заперлись тут и сидите сопли распускаете! Ваша жена мертва, но вы — нет. Так вернитесь уже к жизни!
— Да что вы вообще знаете?! — закричал он. — Это я виноват! Я убил ее!
Ожерелье выскользнуло из его пальцев и упало на пол.
— Я ее убил, понимаете? Это я сделал! Я виноват!
Опешив от таких заявлений, я опустилась на край его кровати.
— Я не могу… не могу… я виноват, так виноват…
Мужчина прикрыл лицо ладонью, опустил голову. Спутанные пряди закрыли его от меня.
— Расскажите, — тихо попросила я, ощущая, как внутри все сжимается в узел. Мне стало жутко, некомфортно. Но я должна знать, что произошло.
36
Магиар Роберт начал говорить. Его голос дрожал, срывался. Было видно, как ему трудно. Он иногда делал паузы, глубоко вдыхал прежде, чем продолжал рассказ.
