В сердцах военных станций и под гудком паровоза я увидела мир всем: песни, танцы и восхитительные запахи. Теперь снова летят поезда, но уже не на демобилизации, а на поиск новых приключений и радостей в чистом поле жизни, наполненном дружбой, весельем и вкусными пирожками....
Пробив одну дырку, он зыркнул глазами по сторонам и снова замахнулся. Я вскрикнула:
— Что вы делаете?
Он поднял голову и пожал плечами:
— Нашёл вот, понимаешь, ковшичек, в соседнем дворе. Никому не нужен. Вот я и прибрал к рукам. Сделаю дуршлаг, чтобы макароны сливать. — Он улыбнулся пустым ртом без единого зуба. — Только макарон-то нету. И ничего нету. Ты, видать, военная. Не слыхала, говорят, в центре разворачивают полевые кухни народ кормить?
— Не слыхала.
Скинув заплечный мешок, я достала пакет горохового концентрата и протянула мужичку:
— Возьмите.
— Спасибо, дочка. — Он подслеповато посмотрел мне в лицо. — Ты чьих будешь? Местная, что ли?
— Местная. Почти. Бабуся у меня тут, Ев праксия Поликарповна. Знаете её?
Мужчина прижал к груди ковшик и резко встал. Глубокие морщины вокруг его рта подчёркивали старость и немощь. Он потёр лоб:
— Антонина? Не помнишь меня? Я дядя Вова. Наш барак вон там, — он кивком указал в направлении нескольких деревянных домов, теперь сгоревших дотла.
Платье я отлично помнила, а дядю Вову нет. Из вежливости я сделала вид, что вспомнила, и улыбнулась:
— Дядя Вова, что с бабушкой? Где она?
Дядя Вова испуганно моргнул, и по его лицу, внезапно ставшему серым, я без слов поняла, что последует дальше.
— Убили Евпраксию Поликарповну, — гвоздём по стеклу надсадно скрипнул голос дяди Вовы.
— За что? — Воздух вокруг сгустился настолько, что я едва смогла протолкнуть ком в горле.
Дядя Вова слегка пожал плечами и опустил голову:"
"— За то, что жив остался.
