В Мэйфейрских ведьмах древнее латыньское шифрование сохраняет секреты посланий и записей, защищая их от неумелых рук. Насладитесь тонким дымком загадочной атмосферы, где язык становится непробиваемой стеной между прошлым и настоящим.
— Майкл вспомнил о времени, проведенном в полутемной спальне на Либерти-стрит, и о безрезультатных усилиях хоть что-то вспомнить и понять. И вот теперь он здесь, в том самом особняке, куда так стремился. Однако он лишь дважды отважился снять перчатки — чтобы коснуться останков Таунсенда и потрогать изумруд. Его пугала даже мысль о том, что можно обследовать таким образом весь особняк — собственными руками пощупать обивку мебели, деревянные косяки, столы, стулья, вещи, издавна принадлежащие Мэйфейрам… Не говоря уже о том, чтобы коснуться пресловутых кукол, о которых рассказала ему Роуан, или ужасных сосудов с их жутким содержимым…
— В наших головах возникает полнейший сумбур и мы лишаемся способности действовать, — повторила Роуан, стараясь привлечь к себе внимание Майкла — И главное, мы перестаем думать о себе, а именно это сейчас необходимо делать.
— Согласен, — ответил он. — Хотелось бы мне уметь всегда оставаться таким же невозмутимым. Узнать так много, сознавать, что тебе известна лишь половина правды, и не потерять при этом самообладания, не попытаться немедленно выяснить все до конца…
— Никогда не будь пешкой в чужой игре.
— То есть во всем стремись к совершенству?
— Что?
— Однажды в Калифорнии ты сказала, что нам следует стремиться к самосовершенствованию.
— Ну да, помню. И до сих пор так считаю. В любой ситуации я стараюсь найти наилучший выход из положения.
— Но я не имел в виду…
— Вот именно, что имел, — В голосе Роуан прозвучали напряженные нотки. — От того, что я заплачу, лучше не станет.
— Роуан, пожалуйста…
— До встречи с тобой я проплакала целый год. С того момента, как умерла Элли. Потом рыдала уже в твоих объятиях.
Она смотрела на него горящими глазами.
