В дрожащей руке удерживается старинная фотография - последний свидетельство жизни покойной матери. Слезы скатываются по щекам, и стон охватывает сердце, когда она разбивается вдребезги. Эта книга — не просто рассказ о потерях, но и поиск целостности в мире черных теней....
Сев на стул, стоящий у окна, она тяжело вздохнула.
– Что, баба Люба, пригорюнилась? – улыбнулась я.
– Ну и больные нынче пошли, страшно по отделению передвигаться!
– Это ты про кого?
– Да про новенького. К нему уже криминалы пару раз приезжали. Еще и дня не лежит, а они уже заездили.
– С чего ты взяла, что это криминалы? – засмеялась я.
– А кто ж еще! Все стриженые, разодетые, с перстнями да цепочками.
– Может, это не криминалы, а коммерсанты?
– Бог его знает. Нынче коммерсанта от криминала не отличишь.
– А что ему в общей-то лежать, если деньги есть, – вздохнула я. – Это нам по жизни всем общим пользоваться, а ему только индивидуальным. Живут же люди!
– А какая краля к нему недавно приезжала! Ты таких отродясь не видела.
– Какая краля? – растерянно посмотрела я на бабулю. – Когда приезжала?
– Недавно. Сама за рулем. Одета с иголочки, как картинка.
– Что, такая красивая?
– Краси-и-вая, – восхищенно протянула баба Люба и посмотрела на часы. – Ладно, пойду. Пора коридор мыть. Я у новенького в палате прибираться стала, так чуть инсульт не схлопотала.
– Почему?
– Стала на тумбочке пыль вытирать, смотрю – пистолет лежит. Я-то настоящего пистолета никогда в жизни не видела. Говорю: “Сынок, зачем тебе пистолет в больнице? Ты от кого отстреливаться собрался? Тут у нас тишина и покой.
– А он что ответил?
– Говорит: “Мать, ты не переживай. Мой полы на совесть и не забивай свою седую голову ненужными проблемами. У тебя своя суета, а у меня своя”. Скорее бы он поправился и испарился вместе со своим пистолетом Как только баба Люба ушла, я стала думать о той крале, которая приезжала к мордовороту.
