В эпоху войны, когда каждая семья пережила два жизней — до и после 1941 года, история становится личным финалом для каждого советского гражданина. Страшная беда оставляет след в душах, но Могила для бандеровца остается невырвавшимся куском памяти, заклеенным шрамом на теле страны....
А когда наступит время «Ч», о котором мы ничего не знаем, его убьют. И дочь убьют.
— Без паники, Василий, без паники, — нахмурился Горюнов и потер свой массивный лысый череп. — С шахтой все не так просто. У нас нет таких сил, чтобы ее полностью блокировать и никого не впускать и не выпускать. Да и сам посуди! Начни мы такую войсковую операцию, и националистическое подполье сразу поймет, что мы о шахте знаем, и изменит свои планы. Тогда мы вообще не будем владеть информацией. Ни на грош! Выход один, Вася, и ты это понимаешь, — оперативная разработка шахты.
— А Татьяна Белецкая? Она ведь заложница у них. И когда они посчитают, что главный инженер шахты им больше не может быть полезен, когда они выжмут из него всю информацию, они ведь убьют обоих.
— Я думаю, что он не представляет для бандеровцев ценности, — заметил Горюнов.
— Как это? — опешил Ивлиев. — А наблюдение, а похищение дочери?
— А так. Они бы Белецкого давно убрали. Слишком он много знает. Но им нужна гарантия, что он будет молчать. А не убили они его до сих пор из-за нас. Не понимаешь? Видишь ли, Вася, убрав Белецкого, они тем самым дали бы нам понять, что у них все готово, что он не нужен. И мы бы, естественно, кинулись со всеми своими силами по их следам. А у них еще не все готово, и они не хотят раньше времени нас злить.
— Значит, Татьяну нельзя спасать? — угрюмо спросил Ивлиев.
— Спасать можно, и даже нужно. Иначе для чего мы существуем? Только вот дров бы при этом не наломать.
— Жорка — парень ушлый, он опасность и сам чувствует. И он дома не ночует, и я у него тоже. Кстати, Олег Николаевич, можете по своим каналам проверить? Кто-то из уголовных лидеров снюхался с бандеровцами.
