В эпоху войны, когда каждая семья пережила два жизней — до и после 1941 года, история становится личным финалом для каждого советского гражданина. Страшная беда оставляет след в душах, но Могила для бандеровца остается невырвавшимся куском памяти, заклеенным шрамом на теле страны....
Как ни хотелось ему узнать, кто же из местных авторитетных воров снюхался с бандеровцами, спрашивать об этом Жорку не следовало. У них дружеские отношения, основанные на благодарности друг другу за помощь в сложной ситуации. И оба ничего о другом не расспрашивали. Да и западло урке своих сдавать. Василий даже усмехнулся от этой мысли. Он пытался думать и говорить мысленно как уголовники. Опыта у него маловато в этой области, но все же об их основных «понятиях» он был наслышан.
Ладно, Жорка и уголовники — это дело второе.
Положение сложилось дурацкое — и официально с удостоверением офицера НКВД нельзя работать, да и не сделаешь тут ничего. Надо нелегально втереться в эту ситуацию, а он напортачил со своей легендой представителя штаба из-за границы. Никакого подтверждения этому нет, ему не верят, а если сунется, тут же шлепнут.
Горюнов ждал Ивлиева на конспиративной квартире и откровенно нервничал. Последние двое суток, не имея о нем никаких сведений, майор начинал уже думать о самом плохом."
"— Извините, Олег Николаевич, — улыбнулся Василий и устало опустился на диван. — Правда не мог выйти на связь.
— Давай по порядку. — Горюнов придвинул стул и сел, положив ногу на ногу.
— За квартирой Белецкого следят, — начал Василий. — Кто, я не понял. Угрозы пустыми не были, инженера не оставляли в покое все последнее время, и он передал бандеровцам сведения о шахте. В основном расположение оборудования и схемы проходок, штреков. Это первое. Второе, это я к тому, что не понял, кем могли быть наблюдатели. Старший лейтенант Левандовский из уголовного розыска, что меня в больнице раненого допрашивал, работает на националистическое подполье.
