В эпоху войны, когда каждая семья пережила два жизней — до и после 1941 года, история становится личным финалом для каждого советского гражданина. Страшная беда оставляет след в душах, но Могила для бандеровца остается невырвавшимся куском памяти, заклеенным шрамом на теле страны....
Кое-кто из блатных, кто в авторитете, поддались на обещания и красивые посулы. Ты же знаешь, наши в политику никогда не лезли, да и не уважают на зоне тех, кто по 58-й[5] чалится. А тут кое-кто продался.
— Жорик, говори прямо, что ты крутишься, как уж на сковородке. Блатные снюхались с бандеровцами?
— Есть такие. Они вроде и марку держат, а все одно с теми, кто в активном подполье сейчас и против советской власти. И самое неприятное, Васек, что они тоже тебя ищут. И мне приходится бегать теперь и от тех, и от этих.
— И что ты предлагаешь, Жорик? Ночевать в твоей квартире резона мне нет. Могу и не проснуться одним прекрасным утром. Город я знаю плохо. Может, подскажешь, где тут есть кротовые норы? Или к себе снова в компаньоны возьмешь? Уж ты-то, я думаю, спишь по ночам спокойно. Днем гуляешь, развлекаешься в картишки и с выигрышем часто бываешь, а как вечер, исчезаешь с горизонта. Так?
— Ну, это да, — засмеялся Жорка, вытирая пальцы носовым платком.
Ивлиев обратил внимание, что носовой платок у Жорки Одессита не отличался свежестью.
— Хаза мне нужна, Жорка, — серьезно сказал Ивлиев. — На несколько дней. Сейчас все решают дни, а не недели даже.
— Есть местечко, — довольно заулыбался Жорка. — Ты извини, я с тобой там жить не буду, своих проблем хватает. Но тебе помогу.
— И это уже хорошо. Я тебя понимаю.
— Не-а! Хитрее место. Я тебе его сдам, потому что ты говоришь, что скоро все кончится и будет неопасно. Да и я думаю податься из этих мест. Найду себе городок поспокойнее.
— Ладно, не буду лезть в твои дела. Когда ты мне укромное место покажешь?
— Когда скажешь.
— Давай сегодня часика в четыре пополудни. Где тебя ждать?
— Прогуливайся по Кузнечному переулку. Как меня увидишь, иди за мной.
Ивлиев из пирожковой вышел первым.
