Эрих больше не прикасается ко мне после последнего эскалаторного поступка. Месяц прошел без ни одной дружеской беседы, но каждую ночь вспоминаю, как мы чувствовали друг за друга в постели. Эта холодная атмосфера остывает, но воспоминания о тепле и сладости остаются.
Его грудь слегка вздымается, он недоволен, но молчит. Съезжаю ещё ниже, отодвигаю его ляжки и сажусь между ними. Он начинает глубоко дышать. Раздвигаю ещё сильнее его ноги и забираюсь под попочку, кладу ладони на внутреннюю часть бедер и поглаживаю. Нагибаюсь и легонечко, едва-едва касаясь кончиком языка, провожу по его другу, сначала вкруговую по головке, а потом иду к основанию и возвращаюсь обратно.
Эрих вздрагивает, чувствую, как начинает пульсировать жилка в его паху. Его друг поднимается. Целую его в купол, ловлю рукой и аккуратно вставляю плаг в уретру.
Беру стек-плетку и провожу ей по его щеке, шее, мускулистым плечам, рисую невидимый круг вокруг сосков и резко бью его сбоку по ребрам. Он вздрагивает, захватывает ртом воздух, но молчит. Веду плеткой дальше по животу, спускаюсь к его другу и легонечко шлепаю по нему широким ремешком на кончике плетки.
Отодвигаю его ноги, выбираюсь наружу, сажусь рядом, хватаю его за бедро и поворачиваю набок. Эрих послушно подчиняется и поворачивается.
– Больно, Эрих Рудольфович? – спрашиваю я, делая перерыв.
– Да, – отвечает он.
– Тогда почему вы не кричите и не стонете?
Он не отвечает. Перешагиваю через него, зажимаю своими коленями его ноги и начинаю ещё сильнее хлестать куда придется: по соскам, по плечам, по спине, попке, по животу, иногда по другу, но по нему легонечко. Он продолжает молчать, но уже дергается от моих ударов.
– Цыпленок! – вскрикивает Эрих и выгибается.
Смеюсь. Мне понравилось, что я смог его довести до крика. Слажу с него, легонько ещё прохожусь плеткой по попке.
– Перевернитесь на спину, Эрих Рудольфович, – говорю я.
