Дариус, сын Террора, сидел перед свечей из пчелиного воска, ощущая в воздухе тяжелый запах мужской пота и остывающих лошадей. Его дневник был открыт на коленках, свет от маленького пламени, колеблющегося на сквозняке, освещал пустую комнату в глубине заброшенной пещеры. Древняя одежда из грубой кожи, выстланных звериных шкуры, была единственным укрытием для борца в тёмном мире военных действий....
— Подожди, она… — Король оперся ладонью о мраморный пол, чтобы удержать равновесие, — твоя… мамэн?
Пэйн не заботило, что он это узнал. Она никогда не чувствовала ни малейшей гордости, от статуса рожденной дочери прародительницы расы — на самом деле, она на каждом шагу отрезала себя от этого — но какое это теперь имеет значение. Если она откажется от «божественного» вмешательства, то прямо отсюда отправиться в Забвение. Это ей подсказывала испытываемая ею боль.
Роф оглянулся на Деву-Летописецу.
— Это правда?
В ответ не последовало никакого утверждения или опровержения.
Король снова повернулся к Пэйн.
— Иисус… Христос.
Пэйн сделала вдох.
— Оставьте нас, дорогой Король. Возвращайтесь в свой мир и правьте своим народом. Вы не должны помогать этой стороне… или ей. Вы хороший мужчина и блестящий воин…
— Я не позволю тебе умереть, — выплюнул он.
— У тебя нет выбора.
— Вот уж хрен, выбор есть всегда. — Роф вскочил на ноги и посмотрел вниз.
— Еще как… могу. — Пэйн закрыла глаза, волна переутомления прокатилась по ее телу.
— Сделайте что-нибудь! — Очевидно, теперь король орал на Деву-Летописецу."
"«Жаль, что она чувствовала себя, словно в аду, — подумала Пэйн. — В противном случае, она наверняка насладилась бы этой заключительной декларацией независимости». Воистину, хоть она и пришла к ней на крыльях смерти, но Пэйн это сделала.
Голос Девы-Летописецы был едва громче дыхания.
— Она отрицает мою помощь. Она блокирует меня.
Конечно, Пэйн так и делала. Ее гнев, направленный на мать был такой силы, что не трудно было поверить, что он служил барьером для любой магии Девы-Летописецы. Наконец её дражайшая мамэн была бессильна диктовать ей свою волю! Произошедшая трагедия, воспринималась Пэйн как благословение.
— Ты всемогущая! — Голос короля был грубым и обвиняющим… хотя за его неистовостью ощущалось некоторое замешательство.
Последовало молчание, а затем слабый ответ:
— Я не могу подступиться как к ее телу… так и сердцу.
Воистину, если сама Дева-Летописеца, наконец, признала, что это было выше ее сил… Пэйн могла умереть с миром.
— Пэйн! Пэйн, очнись!
Она приподняла веки.
