Автор
Встречайте эмоциональную ловушку "Моя до конца", где каждый штрих истории дрожит от неизвестности имени любимого человека. Здесь читатели погружаются в сияющую тень воспоминаний, где мелькание букв обещает ответ, а слезы на подушке — символ бездны любовных сокровищ.
»
Непослушными руками переворачиваю следующую страницу и читаю:
«Пока жив Ветров, Арина моей не будет.»
А потом я слышу поворот ключа в замке и абсолютно радостное, будто клоун в «Оно» врывается в мое сознание чем-то инородным:
— Арина, родная, ты приехала!
Глава 39
Замираю. Практически затравлено выпускаю из рук блокнот, который аккурат приземляется около моих ног. Твою ж…
Но сделать ничего не успеваю, потому что Лукашин с букетом в руках входит в комнату.
Ему нужна всего минута для того, чтобы оценить ситуацию и понять.
— Не подходи! — выставляю руку в оборонительном жесте, будто это может мне помочь.
Я сотни тысяч раз оставалась с ним наедине, испытывая при этом совершенно разные эмоции. Но никогда еще этой эмоцией не был пробирающийся под кожу страх.
— Ты что, милая? Это же я, — растерянность исчезает с его лица, как и не бывало, а сам он потихоньку приближается.
Только теперь я знаю, что Артем Лукашин болен.
И имя этой болезни я.
Арина Туманова.
Знаете, насколько мне страшно? Очень.
— Это ты… — выдыхаю пораженная, все еще не способная прийти в себя. Не каждый день, знаете ли, узнаешь, что твой бывший — сталкер. — Ты… Как ты моей семье в глаза смотрел?
— Я любил тебя. Твой этот Ветров, — здесь, на это ненавистной, как я уже наверняка знаю, фамилии, Артём презрительно кривится, — нужна ты ему, думаешь? Нет! Не нужна! А я тебя люблю! Люблю слышишь, Арина?! Люблю!
Он переходит на крик. Не тот, самый обычный, а какой-то судорожный.
Изменения в Артеме происходят мгновенно: его глаза буквально наливаются кровью, а лицо становится жестким. Крика больше нет, зато есть тишина. И я не знаю, что страшнее. Я не могу предсказать его действия. Никогда не замечала, но сейчас от нее буквально исходит сумасшествие. Он одержим.
Медленно, чтобы не раздражать его резким движением, поднимаюсь с кровати и делаю шаг к окну.
Но снова мимо. Просчитать хоть что-то в этой ситуации невозможно. Мое движение действует на Лукашина, как спусковой крючок. Раззадоривает или пугает — и разбираться не хочу, и не успеваю даже пикнуть, как он хватает меня за руку и горланит, словно в забвении:
— Ты моя, Арина!
И сейчас, поверьте тому, что я вижу: сейчас это не красивая фраза, он свято верит в то, что говорит.
