В жизни героини происходит переворот: врачи дают ей год, чтобы стать матерью. Между двумя мужчинами — один разрушает, другой спасает — она ищет любовь и смысл. История о выборе между надеждой и отчаянием, о том, как боль открывает новые возможности.
А когда все-таки принимаю факт, то уже на всем ходу врезаюсь в кабинет Евгении, на ходу приказывая ее помощнице «уйти с глаз до завтра».
Евгения стоит по другую сторону стола, и я застаю ее за попытками собрать вещи в коробку из-под офисной бумаги.
— Лука, я…
— Написала хуйню? — подсказываю единственный возможный комментарий на тему этой писульки. Даже не хочу тратить силы, чтобы разорвать заявление: комкаю и бросаю в корзину, а потом со всего размаха припечатываю стол ладонями. От удара болезненно зудит кожа, но я забываю об этом, потому что Евгения, выждав паузу, продолжает «сборы». — Хватит! Остановись, я сказал!
— Я не буду здесь работать, Лука, — не поднимает головы она. Резко дергает верхний ящик стола, берет что-то и швыряет в коробку. — То, что происходит, не должно было случиться. Мне жаль, если я дала повод думать, будто это… возможно. Я счастлива замужем, вы — счастливо женаты. Ни одному из нас не нужны проблемы.
— Мы снова на «вы»? — переспрашиваю я.
— Наши отношения не предполагают фамильярности, — не теряется она.
Я продолжаю высматривать проблески здравого смысла на бледном лице, но вместо этого становлюсь свидетелем совсем другой сцены: Евгения слишком резко открывает второй ящик и он вместе с содержимым валится на пол. Только после этого Левитская перестает суетиться, делает длинный выдох и, наконец, поднимает голову.
Наверное, я был готов увидеть что-то совершенно противоположенное вожделению. Не знаю, может быть, отчаяние или злость. Но вместо этого вижу страх. Желание прямо сейчас отгородиться от меня неприступными стенами и лазерными решетками, и сделать все, чтобы ее кожи не коснулся даже случайно упавший с моей головы волос.
Ни одна женщина никогда не смотрела на меня со страхом, словно я монстр, желающий сожрать ее без права на помилование.
— Женя…
— Нет, Лука, — перебивает она. — Я не могу больше работать на вас.
Ее нарочитое «выканье» выжигает те странные путанные чувства, которыми я упивался последние часы. И не остается ничего, кроме отвращения к себе за то, что я стал источником ее ужаса.
— Я прошу прощения за несоблюдение рабочей субординации, — говорю холодным, скупым на эмоции голосом. — Сожалею, что это поставило под удар вашу карьеру, а меня чуть не лишило ценного сотрудника.
— Спасибо, Лука, — с облегчение выдыхает она.
— Я не закончил, Евгения.
