Чудно, но это обнадеживало, сознавать, что Колючка, сама несгибаемая решимость, тоже вынашивает свои сомнения.
— Навряд ли они с тобой согласятся.
— Навряд ли они станут спорить. Чувствую ясно, на то и на то меня не хватает, а кто бы в здравом уме довольствовался половинкой? Я ведь не нарочно стала, это самое, ну… — Она сжала правую ладонь в кулак и поморщилась. — Скаженным каким-то злыднем.
— Нет, Колл. Вовсе нет.
— И что ты собираешься делать? — спросил он.
Она пшикнула, сдувая грубые, рубцеватые щеки.
— Кажись, стараться изо всех сил. А что будешь делать ты?
Колл пшикнул сам и взглянул в сторону дома.
— Ни хрена не соображу, что.
Он сдвинул брови, заметив на голубом небе сероватую размазню.
— Это дым? — И выскользнул из-под руки Колючки. Запрыгнул на бочку, а с нее — на мачту. Подошла и стала у борта королева, напряженно всматриваясь на запад. Ветер подхватывал и швырял ее золотую гриву.
— Дурные знаменья, — забормотала Скифр под капюшоном, наблюдая за птицами, кружащими за кормой. — Кровавые знаки.
Колл подтянулся на рею, перекинул ноги. Одной рукой он обхватил верхушку мачты, другой заслонил от солнца глаза и пристально всмотрелся в направлении Торлбю. Сперва из-за корабельной качки он ни шиша не увидел, но потом Матерь Море на секунду утихла, и Колл неплохо успел разглядеть пристань, городские стены и цитадель…
— Боженьки, — крякнул он. Через горб подъема пролегал клин черноты — рассекая самое сердце города.
— Что тебе видно? — воскликнула королева Лайтлин.
— Пожар, — ответил Колл, по загривку пробежали мурашки. — Пожар в Торлбю.
Пламя вымело порт. Где прежде толклись горожане, где трудились рыбаки и выкрикивали цены торговки — среди паленых обломков вихрились пыльные призраки. Ни один причал не устоял, все, покореженные, рухнули в воду. Почернелая мачта одной затонувшей ладьи торчала из нахлестывающих волн, а вон там горевал покинутый носовой зверь другой.
— Что тут стряслось? — хрипло выдавил кто-то. Отовсюду несло горелой древесиной.
— Причаливай на песок! — сердито перебила Колючка, добела сжимая кулаки на планшири.
В тягостной тишине они гребли, не отрывая от города глаз: дыры на месте знакомых домов на кряжистом склоне зияли болью, как вырванные зубы в кровавой улыбке любимой. Постройки выгорели до каркасов, в окнах пустота, как в глазах покойника, обугленные скелеты швеллеров оголились до непристойности.
