Автор
Ника Солнцева ступила на старое деревянное крыльцо Елкино. Полдень, город словно затянуло сладким мраком, а улицы казались зеркалом печали местных жителей. Лев Мефодьевич был просто замечательным человеком — до самой смерти, проводившей его на пике в постели.
На самом деле, живем так, будто в Елкино Ноев ковчег построили. С перманентным желанием спариваться и размножаться.
— Скоро в Нижний Новгород переезжаем. Костя там мэром будет, а я в Медакадемию поступлю.
— Ого.
— Да, я последние дни дорабатываю в своем отделении, — кладу в рот еще одну ложку с муссом.
Спустя некоторое время восседаю в кресле напротив отца. Костя, сложив руки на спинке стула, посматривает. Я от этого смущаюсь.
— Ну что, Ника?.. Окучил тебя твой поселковый?.. — спрашивает отец.
— Пап, — закатываю глаза, краснея.
Смотрю на него. Уже не через призму постоянных склок и непонимания. А просто… как взрослая дочь на не очень молодого отца. Все-все-все замечаю. Поредевшие седые волосы, слегка желтоватый цвет лица и мудрые глаза.
Боже.
Как же мы привыкаем к своим близким?.. Привыкаем к тому, что они всегда здоровые, рассудительные и живые. Они всегда рядом.
А если нет?.. Как потом быть?..
— Это правда, что ты болеешь? — спрашиваю напрямую.
Отец прищуривается, и его плечи как-то враз сникают.
— Ничего доверить нельзя, — бурчит на Мороза, который, в свою очередь, усмехается. — Каблучара!..
— Не обзывайся. Я хочу посмотреть все, — продолжаю упрямо. — Документы, выписки, назначения. У скольких врачей ты был?
— У одного. А у скольких надо? — психует.
— Как минимум проверить диагноз еще у кого-нибудь, — качаю головой. — Костя, скажи ему.
— Ника все правильно говорит, — подтверждает свой статус.
Отец ворчит, но тянется к столу.
Быстро изучаю выданные мне медицинские заключения и созваниваюсь с коллегой из хирургического отделения нашей больницы.
— Умирать собрался называется, — ворчит, когда нас провожает.
— Вот еще. У нас свадьба летом, — смеюсь. — Умирать тебе никак нельзя.
Он демонстративно пялится на мой живот.
— Да нет там никого. Я учиться буду. Я Косте сказала — дети только после ординатуры.
— Ну-ну. Тогда точно поеду, обследуюсь.
У нас никогда не было близких отношений с отцом, но почему-то сейчас мне хочется его обнять, поэтому подаюсь вперед и быстро чмокаю в бородатую щеку. Он, кажется, смущается больше меня. Лоб покрывается испариной.
— Езжайте уже, — дает отмашку.
Усевшись в каршеринговую машину, которую мы взяли в аэропорту по прилету, все-таки всхлипываю. Костя обнимает, прижимает к себе и гладит по голове.
— Ну все, Ник… Ты молодец…
— Поехали уже, — прошу.
