Автор
Ника Солнцева ступила на старое деревянное крыльцо Елкино. Полдень, город словно затянуло сладким мраком, а улицы казались зеркалом печали местных жителей. Лев Мефодьевич был просто замечательным человеком — до самой смерти, проводившей его на пике в постели.
— выдает Лева, не отрываясь от экрана мобильного телефона. — Придумал! А давайте, его кормить не будем?
Растерянно смотрю на Костю, а он, словно при игре в пинг-понг, перекидывает взгляд на Льва. Тот чувствует на себе всю неподъемную тяжесть мэрского негодования и удостаивает нас довольно логичным и юридически правильно выстроенным ответом:
— Не-а. Я не пойду. Эксплуатация детского труда запрещена Конвенцией о правах ребенка, выпущенной в тысяче девятьсот девяностом году Организацией Объединенных Наций.
— Членство России в этой организации приостановлено, — парирует умный Константин Олегович.
— Долга-а-а еще? — слышится из туалета детский жалобный голосок. — Я устал тута сидеть! Я скоро снова какать захочу!..
Не знаю, что во мне просыпается, но уж больно оно похоже на материнский инстинкт.
— Окей, ребят, — вскакиваю со стула, быстро поправляя футболку на бедрах. — Это всего лишь четырехлетний ребенок, да?.. Я на практике целый месяц утконосом работала, подумаешь…
— Утконосом? — прилетает в спину недоуменное от Кости.
— Ага. Так практикантов называют, потому что они выносят утки за больными.
В туалете, однако, вся храбрость улетучивается. Дыхание вынужденно задерживаю. Быстро справляюсь и, натянув на красную от мороза задницу парня рыжие колготки, хорошенько мою руки с мылом. Дважды.
Потом заставляю сделать это Тиграна.
— Я кушать хочу, — сообщает он, залетая в гостиную.
— Скоро будет каша, — доносится звучный бас с кухни.
— Тигран-засран! — на весь дом ржет Лева.
— Ти савсем?.. Дя?.. — Маленький начинает реветь и кидаться на брата, а мы с Костей сталкиваемся грустными, неудовлетворенными взглядами.
Разврата было маловато…
Я мысленно прячу свой прекрасный материнский инстинкт под тяжелый амбарный замок. Никаких детей до окончания медакадемии, Ника!..
*
Около получаса у нас уходит на то, чтобы успокоить детей и накрыть на стол. Когда мы оба, покрасневшие и взъерошенные, хватаемся за ложки, детвора вовсю доедает свою порцию рисовой каши.
Стыдливо прячу взгляд, когда замечаю, что ледяные глаза уже как две минуты застыли на моей груди. Сама украдкой рассматриваю широкие плечи и искусанные на морозе мной же губы.
— Дядя Костя… — слышится тихое.
— Да, Тигран.
— А… что такое пре-зев-ра-ти-вы?.. — путаясь, выдает ребенок.
— Мороз! Только попробуй! — шиплю беззвучно, пряча лицо.
Поздно…
— А ты у Ники спроси, — насмешливо произносит мэр. — Она точно знает… Миллион раз их видела.
