Автор
Ночь погружала Москву в тихий, почти мертвый покой. Унылые облака несли дождь — листву и грязь. В особняке министра власти под бешеное тревожное пение толпы и шума осени царила строгая тишина, как в камере инквизитора.
— Да что я, не понимаю, что ли? — хмыкнул тот. — А что убили его… Так я еще тогда понял, что он рано или поздно этим кончит. Я столько уродов на своем веку повидал, что теперь не хуже ясновидящего могу человеку будущее предсказать. Ну и чего ты у меня узнать хотел?
— Семен Степанович, он тут в Подмосковье дело одно мерзкое затеял, но без солидной поддержки и первоначального капитала один такое не потянул бы, так что не хозяин он был, а просто исполнитель. Вот я и хотел у вас спросить, с кем он на зоне настолько близко сошелся, что этот человек мог бы его серьезным людям в Москве рекомендовать.
— Ну, друзей у него в колонии не было, — задумчиво ответил тот. — Когда он прибыл, у нас зону не то чтобы держал, а типа «смотрящего» был Рябой. Он наш, сибирский, в Центральной России никогда не отмечался, так что ты его вряд ли знаешь. Мужик он был в возрасте, уважали его за то, что твердо старых законов держался, хотя коронован и не был. Плохо он Проста встретил.
— Я уже все понял. Это по его приказу Просту обе руки сломали, — практически уверенный в ответе, проговорил Крячко.
— По чьему же еще? — хмыкнул Семен Степанович. — Я-то точно это выяснил, а вот Прост, когда я его опрашивал, упорно утверждал, что это он сам неудачно упал. Говорил, а в глазах ни проблеска эмоций! Вот мы после этого его Рыбой и прозвали. Отлежался он в больничке, а куда его потом с такими руками? Стал в медпункте работать вроде как санитаром, а на самом деле врачом, потому что наш был дурак дураком. А врач-то он, кстати, толковый был, Хряща, можно сказать, с того света вытащил.
— Хрящ, это который Коновалов? — уточнил Крячко.
— Он самый. А вот Рябому его принципы боком вышли. Прихватило его крепко, а наш дурак разобраться не мог, что с ним.
