В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
Проснулась Женя с первыми лучами солнца, оставляющими светло-оранжевые, не жгучие блики на постельном белье. Диван стоял расправленный, мятая подушка и одеяло скомканы – значит, Богдан ночевал дома. Она не слышала, когда пришёл, как разобрал постель и улёгся спать. Тёма сопел в кроватке, давая понять, что проспит ещё минимум час.
Перевернулась на живот, сладко потянулась. Неожиданно тело отозвалось щемящей истомой. Женя давно не чувствовала подобного. Нет, ощущала, накануне, рядом с Богданом. Когда он осыпал поцелуями, тело отзывалось, ныло, просило, жаждало немедленного продолжения.
Закрыла глаза, наслаждаясь растекающимся желанием, позволив себе лёгкую фантазию. В то, что Богдан пригласил из дружеского участия, Женя не верила, во влюблённость, впрочем, тоже. В возможность сколько-нибудь серьёзного увлечения с его стороны тоже не верилось, однако мужской интерес она видела, чувствовала, пропустила через себя в минуты спонтанных, почти целомудренных ласк.
Почувствовала сосками ткань ночной сорочки, дыхание сбилось, она намеренно потёрлась ещё раз и ещё, сжав крепко ноги.
Женя огляделась. Комната пуста, дверь закрыта, Тёма спит тем самым сном младенца, про который говорят «из пушки не разбудишь». Быстро опустила руку вниз, сняла трусы, едва не застонав от потребности, чтобы по бёдрам гладили не её руки, а мужские, конкретно – Богдана.
Искрой мелькнуло воспоминание о его члене. Чёрт, она никогда не видела такого члена. Идеального. В меру большого, наверное, самого большого из когда-либо виденных лично, ровного, увесистого, с выразительной головкой и венами.
Женя поджала под себя ноги, уткнулась лицом в подушку, рефлекторно потёрлась грудью о ткань.
Когда марево спало, Женька огляделась ещё раз. Всё оставалось по-прежнему.
