В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
Немного приходить в себя начал, когда отчётливо понял, Женя больше не у него на коленях. Соскользнула рыбкой вниз, устроилась у его ног, облизывая губы, стаскивает с него бельё вместе с джинсами.
– Жень, – Богдан положил ладонь на женские горячие руки, борясь с неистовым, почти нечеловеческим желанием выдать в податливый рот. Как героиновый наркоман не мог слезть после первой дозы, отказать себе. – Женя! – наконец удалось стряхнуть наваждение, сосредоточиться на разрумянившемся женском лице, суметь отодвинуться на несколько сантиметров, перехватить настойчивые движения.
Он не был сумасшедшим, чтобы отказываться от минета. От такого минета, который готова сделать Женя – тем более. Чёртового, почти мифического, горлового. Но, сраный ад, они уже проходили это. Сумасшедшее дежавю!
– Женя! – он бесцеремонно дернул Крош на себя. Поймал, чтобы не ушиблась, прижал к себе, удержал пальцами лицо, заставил смотреть в глаза. Похоть заволакивала мозг, особенно когда взгляд падал на приоткрытый, влажный рот и слезящиеся глаза.
– Евгения?! – Женька застыла на окрик, уставилась на Богдана, как перепуганный светом фар ёжик, или Крош. – Жень, что происходит?
– Я бы могла…
– Я знаю, что бы ты могла, – отрезал он, интонационно выделяя «что». – У тебя месячные?
– Нет, – буркнула Крош, вдруг покраснев. Твою мать, институтка нашлась! – Ты против?
– С ума сошла? Покажи мне мужика, который против, чтобы ему как следует отсосали. Я хочу понять, почему второй раз ты настаиваешь на орале? Если тебе нравится – отлично.
– Ну…
– Ну? – он не выдержал бесконечного молчания, окрашенного лишь женским смущённым громким сопением.
– Я не была у врача после родов. Роды сложные были, в роддоме врач сказала – обязательный половой покой, пока гинеколог не разрешит.
– Полгода прошло.
– Да хоть десять лет! У тебя же не… не… там почти бейсбольная бита! Иди, разорвись во всех местах, а потом затолкай в себя биту, а я посмотрю!
Богдан молчал.
Богдан молчал. Женька насупилась, одёрнула грёбаное платье, всё ещё заставляющее «бейсбольную биту» стоять, как гренадёр на построении.
Богдан молчал.
