В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
Как бы ни жили его родители, какие бы конфликты ни происходили внутри пары, патриархальное устройство семьи оставалось незыблемым. Мать не работала и не стремилась, все её помыслы занимало благополучие семьи, детей, мужа. Сестра Вика считалась «бизнес-вумен», тогда как по факту её бизнес держался на благотворительности сначала отца, а теперь Богдана и мужа. Маришка и вовсе не задумывается о происхождении денег на её карточке. Может и плохо, кто же знает, но по-другому Богдан устройства мира не представлял.
В миропонимании Женьки же никак не умещалась роль домохозяйки. Руководил Крош не навязанный феминизм, а банальный страх остаться у разбитого корыта. Недоверие к миру, как следствие – к Богдану. И это выводило из себя, злило до белых точек в глазах.
Вот что с этой новоявленной Кларой Цеткин делать? Перевалить через колено и отшлёпать от всей души, до красных следов на белой мягкости ягодиц? Толку? Закончится всё в горизонтальной плоскости, а белые точки появятся от сбитого дыхания, потому что сдерживать свою натуру Богдан перестал почти сразу.
Были у Жени и другие сомнения, удивившие Богдана.
– Не уверена, что смогу, – пряча слёзы, пробурчала Женька. – Резус. И вообще.
– Жень, когда я просил рожать ребёнка? – опешил Богдан.
– Пока нет, но этот момент обязательно настанет! Тебе же нужен наследник…
– Я, по-твоему, император или хан? Для чего мне прямо «наследник»? И чем Тёмыч не наследник-то?
– Он не твой сын.
– Ещё раз скажешь, что Артём не мой сын, между нами всё будет кончено.
– Да, – пискнула Женя.
В итоге он всё же подумал над словами Жени.
