В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
Усманова Валентина Эдуардовна, как ожидалось, не пришла в восторг от выбора сына, сестра тоже. Вика в недоумении пялилась на брата, когда он коротко сообщил о ближайших планах – свадьбе, – а потом резво кинулась искать «компромат» на Женьку, «показать ему, дураку бестолковому», «вывести аферистку на чистую воду».
Отец отнёсся благосклонно. По словам матери, у Павла Петровича нарисовалась очередная последняя любовь, однако в этот раз причины нервничать не было. Всё, что имелось у Усманова-старшего – подачка от Пенсионного фонда России.
Маришка традиционно витала в облаках, не замечая напряжение матери, сестры, выходки отца. Адаптировалась, научилась пропускать поток желчи мимо себя, эволюционировала.
Богдан пожал плечами, ничего нового. Перед личным знакомством семейства с Женей не постеснялся пригрозить экономическими санкциями за высунутое жало. Других аргументов родня не понимала.
Родители Жени свадьбу единственной дочери проигнорировали.
Славик пришёл на свадьбу с разряженной в пух и прах женой, похоже, поставившей цель – затмить невесту. В ноябре Первопрестольная начинала сверкать праздничной иллюминацией. Женьку затмить не удалось, а вот поспорить с новогодними гирляндами, сверкающими фонариками и цветными вспышками начинающих распускаться огней на главных магистралях – вполне.
Торжество прошло – по усмановским меркам, – скромно. Богдан устроил бы праздник с размахом. С торжественной регистрацией, нешуточным банкетом, фейерверком. Женя не захотела. Не отказалась лишь от регистрации, платья и фотосессии.
– С ума сошёл! Дом надо строить, производство расширять, рысака собирались купить.
