Автор
Громко заржал дурным голосом лошадь, захлопотав Сова и Марк. Башка же теснился втроем на скамейке, подул холодный ветер с пруда, который был замерзшим и полон копытных следов. Тройка неслась прямо по ледяной поверхности пруда, мимо островка, на котором еще были заснеженные холмы....
Я на три четверти русский, а дед белорус, там многие на «ский», «цкий» или на «ич», хотя сами стопроцентные славяне». Марк, слушая, тоже немного занервничал. Имя-то у него евреистое. Не напишешь ведь в графе, что это в память о дедушке, никакого сионизма.
Пока шли по аллее, Фред выдал еще штук десять еврейских анекдотов. Смешной только один, который можно было и без акцента рассказывать. Звонит Сарочка мамаше, жалуется, что ее муж Абрамчик «гхэчневую» кашу неохотно кушает. Мамаша ей: «А ты, когда варишь, маслица побольше клади».
Серый свернул на узкую дорожку. Он шагал первый, загребая снег валенками, за ним Сова с Башкой, так что Марку пришлось идти рядом с Фредом, а замыкал шествие Баклажан.
Струцкий сыпать анекдотами прекратил — не стал распинаться ради одного Марка. Уронил покровительственно:
— Не напрягайся, Рогачов. Мандатную комиссию ты прошел. Щас накатим — расслабишься.
Тоже, значит, вспомнил про тот день. Всё хочет обозначить, что он в «команде» — «дед», а Марк — «салага».
Тогда Струцкий сменил тон на доверительный.
— Скорей бы живой водицы испить. Задубел весь, надо согреться. Сегодня с утра у своей факухи был, растратил мильон калорий. Четыре раза вставал на трудовую вахту.
Подмигнул, рот опять до ушей.
Врет, подумал Марк. А если нет?
Спросил небрежно:
— Что за герла-то?
— Из второго Меда. Вообще без тормозов. Берет во все места. Давай, говорит, генетической информацией обмениваться — это у них в Меде порево так называется.
Не врет, с тоской подумал Марк. Елки, даже у Струцкого уже всё по-настоящему.
А чертов Фред всё не отставал:
— Ты-то кого фачишь?
— Собственную пятерню, — изобразил комичную скорбь Марк. — Никого не драл с самого лета.
И мысленно прибавил: «одна тыща девятьсот пятьдесят шестого года». С некоторых пор он завел правило никогда не врать, вообще. Потому что князь Андрей до вранья не унижался.
— Уважон за честность, — сказал Фред, и в его глазах промелькнуло что-то жалкое. Набрехал! Нет у него никакой факухи! Сразу стало веселей.
— Алё, на мостике! — весело крикнул Марк. — Наливать скоро будут? У матросов яйца обледенели!
— Спокуха, щас всё будет, — прогудел Серый, не оборачиваясь.
