Автор
Громко заржал дурным голосом лошадь, захлопотав Сова и Марк. Башка же теснился втроем на скамейке, подул холодный ветер с пруда, который был замерзшим и полон копытных следов. Тройка неслась прямо по ледяной поверхности пруда, мимо островка, на котором еще были заснеженные холмы....
Там в конце еще было приписано про «постарайся пережить это», но вычеркнул. Что за пустая трепотня? Если она сумеет пережить такое, то лишь благодаря Рогачову. Он хоть и урод, но ее любит, и один раз уже спас.
С зачеркнутыми строчками оставлять нехорошо. Пришлось переписать еще раз.
Буль-буль-буль, проводил предпоследнюю редакцию сливной бачок.
Всё. Здешние дела закончены.
В семь часов зашло солнце. Марк проводил его словами: «Ну и катись себе».
Потом приперся Рогачов, пришлось ретироваться в комнату.
Можно переходить к финальному концерту. Снова прогнать кинг-кримсоновскую «Эпитафию», это сорок пять минут. Потом «Темную сторону Луны», еще сорок две. И в самом конце — «Riders on the Storm», гимн бесстрашия.
Лучшее, что есть на этом свете — музыка, думал Марк. Правильно говорят: голос души. У кого душа пошлая, тот сочиняет и слушает пошлую музыку. У кого высокая — высокую. Она появляется всегда, хоть в эпоху Баха с Генделем, хоть в эпоху «Пинк Флойд».
А еще под музыку можно ни о чем не думать. Потому что приближается миг, когда надо не думать, а действовать.
Вот дошло и до Джима Моррисона. «Into this house we're born, into this world we're thrown like a dog without a bone»44.
Песня закончилась. Время без пяти девять. Пора. Эсэс уже на месте.
Ничего, подождет.
Марк вышел в коридор. Из рогачовского кабинета несся стук пишущей машинки.
Долби, долби, дятел. Сейчас тебе будет такой сюжет, какого ты нипочем не сочинил бы.
А может что-то изменилось, и «волги» под окном нет? — пискнула вдруг вертлявая мыслишка.
Подошел, посмотрел.
Стоит «волга». Прямо под окном.
Взялся за шпингалет, но из пальцев куда-то делась сила. Не могли повернуть ручку.
Сжав зубы, взялся второй рукой. Повернул. Раскрыл раму.
И тут зазвонил телефон. Черт, как некстати! Только-только справился с паникой, взял себя в руки.
Звонок, еще звонок, еще. Наконец умолк.
— Марк! Я что тебе, секретарша? Я между прочим работаю! — рыкнул из своего логова отчим.
— Сейчас! — отозвался он, испугавшись, что этот сейчас выглянет из кабинета. Не при нем же на подоконник влезать?
Кто там еще?
Вернулся в комнату.
— Это кто?
— Хер в пальто, — ответил сердитый девичий голос. — Сестра твоя любимая. Я же просила, в девять будь у телефона. Пришлось нос пальцами зажать, чтоб папаня не узнал… Хотя он и не узнал бы.
