Автор
Громко заржал дурным голосом лошадь, захлопотав Сова и Марк. Башка же теснился втроем на скамейке, подул холодный ветер с пруда, который был замерзшим и полон копытных следов. Тройка неслась прямо по ледяной поверхности пруда, мимо островка, на котором еще были заснеженные холмы....
И первым сдернул с ноги остроносый ковбойский сапог желтой кожи, с металлической оковкой. Остальные последовали его примеру.
В корзину падали нарядные женские туфли — герлы по приходе, должно быть, переобули зимнее. Марк посмотрел на изящную Настину ножку в черном чулке и ощутил приступ паники. Он был в уродских советских ботинках. Даже у Божка — пускай не такие понтовые, как у Совы, но все-таки непозорные зимние сапоги. По-тихому сунуть ботинок в короб еще можно, но представилось, как Божок вытаскивает оттуда Маркову опорку, и все пялятся…
— Насть, можно тебя на минутку.
Обернулась.
— Ой, прости. Я не спросила. Как твоя мама?
Произнесла тихо, чтоб другие не услышали.
— Хреново. Я поеду. Ты извини, а? Прощаться с твоими гостями не буду, просто свалю по-тихому.
— Конечно. Я тебя провожу.
Вышла за ним в коридор, припадая с каблука на необутую ногу. Даже хромать у нее получалось грациозно.
— А что с ней? Что-нибудь серьезное?
Врать не хотелось, но куда денешься?
— Пока непонятно. Врачи разбираются.
Ах, как Настя на него смотрела! По глазам было видно, что она… настоящая. В смысле, по-настоящему хорошая.
Он заторопился уходить, потому что не было сил смотреть на нее и думать: никогда больше ее не увижу.
— Как я тебя понимаю. У меня дедушка сильно болен. В госпитале лежит. Я тоже ужасно за него волнуюсь. — Настя придержала рукав пальто — Марк никак не мог попасть рукой. — Навещаю его по субботам. Хотела расспросить тебя про Панкрата Рогачова. Думала, расскажу, дедушку это отвлечет… Ладно, в другой раз.
Другого раза не будет, подумал Марк. И вдруг выпалил — само выскочило:
— Слушай, а я тоже хотел тебя попросить. Мой отец — я с ним поговорил — про деда, оказывается, почти ничего не знает. А мне интересно. Можно я в госпиталь с тобой схожу? Порасспрашиваю. И потом папе расскажу.
— Конечно можно, — не просто согласилась, а обрадовалась Настя. — Нет, ты серьезно? Это далеко, на Шоссе Энтузиастов. Больница старых большевиков. На метро с пересадками, потом еще на автобусе.
«С тобой — куда угодно», — чуть было не ответил он. Вместо этого просто кивнул.
— Спасибо. Ты ужасно… милый.
Обняла за шею. Коснулась губами щеки. Щека стала горячей. Застучал пульс — будто прямо в ушах.
Отодвинулась.
— Можно я буду звать тебя Мариком? «Маркс» как-то странно, ты не похож на Маркса.
