Огонь стух, лишь тлеет по чуть-чуть, но все равно тепло очень. Даже жарко. Сажусь рядом, прислонившись к теплому боку, и не замечаю, как задремываю.
А утром шум, громкие голоса. Подскакиваю и тут же шиплю от боли в ноги. Выглядываю в окно: Юля ругается с каким-то дядькой. Тот кажется мне знакомым. Хмурюсь, пытаясь вспомнить. И когда он замечает меня – вспоминаю графа.
Злой, он влетает в дом, хватает меня за шкирку, вытягивает на улицу, едва дав обуться. Юля кричит. Я брыкаюсь. Но граф сильнее. Вталкивает меня в свою машину, садится за руль и рвет с места, оставляя позади брызги снега и Юлю.
Я растираю ноющую ногу, натягиваю куртку. Граф молчит. И я молчу, только запоминаю дорогу. Днем она совсем другая: не мрачная, сверкающая разноцветным снегом, засыпавшим зеленые елки.
Граф тормозит на автобусной остановке, вылезает из машины. Я тоже выбираюсь на улицу, пока граф не вытащил силой. Кутаюсь в куртку, переступаю с ноги на ногу, пережидая боль."
"— Через полчаса будет автобус. Доедешь до конечной.
Ты же в приют приехал, верно?
— Почему вы так ненавидите ее? Она же ваша.
Граф щурится, сжимает кулаки. Злится. Я отступаю назад.
— Я очень надеюсь, что больше не увижу ни тебя, ни ее. Иначе в один прекрасный день она просто исчезнет. Понял?
Как тут не понять? Мне все понятно. Только я теперь не отступлю. Пусть этот граф думает, что победил. Он не один у Печеньки. Есть еще Юля. И я найду способ вернуть Кате семью.
Граф дожидается, пока я сяду в автобус, и еще долго курит на остановке.
Я выхожу на конечной. У водителя спрашиваю, как дойти до приюта. Тот кивает в сторону леса, где за верхушками елок виднеется серая крыша.
За высоким забором огромный двор. Сейчас он пуст. Обхожу территорию по-над забором, ищу лаз. Не может быть, чтобы его не было. И я нахожу. Со стороны леса в заборе нет нескольких прутьев. Протискиваюсь в дыру. Ногой цепляюсь за что-то, падаю на колени в холодный снег. Больно! И слезы из глаз. Лежу немного, поскуливая. Загребаю снега, жую. Зубы сводит.
Перестаю плакать. Поднимаюсь. Нога болит, будто гвоздем тыкают. Я однажды наступил на огромный ржавый гвоздь – на пятке шрам остался. Мне тогда уколов кучу кололи, а воспитательница причитала, что от меня одни неприятности. Я потом долго на пятку ступить не мог – ходил, как балерина на носочках.
Здание детдома старое, с темными пятнами на боках. Медленно обхожу его, заглядываю в окна, ищу свою Печеньку. Дергаю трухлявые рамы – может, повезет, и я внутрь проберусь.
