Но все законопачено наглухо. От обиды снова лезут слезы. И вдруг я вижу ее! Она сидит в инвалидном кресле у окна. На коленях у нее альбом, на подоконнике краски, а кончик кисточки она закусила. Касаюсь ладонями стекла, улыбаюсь непослушными от холода губами – все-таки я страшно замерз. Стучу тихонько. Она вздрагивает, роняет кисточку и смотрит на меня. Сначала не верит, а потом улыбается счастливо. Льнет к стеклу, говорит что-то. А потом вдруг начинает суетиться, просит не уходить и исчезает из виду. Да и куда мне идти? Замерз так, что зуб на зуб не попадает.
Сползаю по стене на снег. Кутаюсь в куртку. И жду, жду, жду. Не знаю, сколько проходит времени, как из-за угла появляется хмурая тетка. Она ведет меня внутрь. Там тепло. Она ничего не спрашивает. Усаживает в большой столовой, ставит миску с кашей и чашку с горячим чаем. Наверняка уже граф предупредил. Пусть. Я ем молча. От чая становится хорошо.
А потом привозят Печеньку. Синие глаза блестят от слез. Она улыбается.
— Корф, — только и говорит.
Ждет, пока тетка оставляет нас одних. А потом дергает меня за рукав. И я обнимаю ее крепко-крепко. Она вцепляется в мою куртку и ревет.
— Все хорошо, Печенька, — глажу ее по спине, волосам. Они совсем короткие. Обрезали. И злость сводит скулы. — Не плачь. Я рядом. И больше никуда не денусь. Слышишь?
Заглядываю в ее бледное личико. Она растирает слезы по раскрасневшимся щекам, не отпускает моих заледеневших пальцев. И смотрит, смотрит. Будто запомнить хочет.
— Верь мне, Печенька.
Все будет хорошо, — пытаюсь улыбнуться.
— Я верю, — всхлипывает она.
ГЛАВА 6
Сейчас.
— Ну и кем я должен быть на этот раз? – стягиваю куртку и беру со стола чашку с кофе, принесенную пару минут назад секретарем. — Бдительным телохранителем или неуемным бывшим?
Все это время моя собеседница не произносит ни звука, только пристально рассматривает фотографию.
— Кто эта девочка, Крис? – спрашивает чуть дрогнувшим голосом, но не смотрит на меня.
— А что? – отпиваю еще горячий кофе.
— Просто ты так легко согласился, – слегка пожимает плечами. — Всегда все сто раз обдумываешь, взвешиваешь, а тут не раздумывая: «Я весь твой». Значит, эта девочка много для тебя значит. Или не она, а кто-то ей близкий.
Ее мать, да и девочка. Только как это объяснить взбалмошной и избалованной дочке богатых родителей?
— В который раз убеждаюсь, что ты не зря выбрала свою профессию, – усмехаюсь, отвечая совсем не то.
— Ты не ответил.
