И вот как оставлять ее одну? Надо Плаху попросить, чтоб присмотрел.
— Садись давай, буду чаем тебя поить, – усаживаю ее на кровать, наливаю из термоса чай – Плаха озаботился, спасибо ему, – впихиваю в маленькие ладошки алюминиевую кружку. Сажусь рядом, и она тут же придвигается ближе. Обнимаю ее за плечи. Утыкаюсь носом в черные кудри, слушая, как она пьет чай маленькими глотками и каждый раскатывает во рту, наслаждаясь, оттягивая момент расставания. И не знает, как начать разговор. Чувствую, как напряжена ее спина.
И страхом пахнет.
— Кать, ничего не бойся, – улыбаюсь, когда она вскидывает голову и в ее синих глазах немой вопрос. — Ты когда боишься, пахнешь горьким шоколадом.
А когда улыбается – вишней. Чуть кислой, но такой сочной, что невозможно оторваться. И лезешь на самую верхушку за самой спелой, почти черной.
Улыбаюсь шире странной ассоциации, а Печенька смущается.
И румянец заливает ее щеки, а пальчики дрожат. Перехватываю ее ладони, сжимаю в своих.
— Все будет хорошо, слышишь?
А она высвобождает ладони, ставит кружку на тумбочку рядом, касается кожаного браслета на моем запястье.
— Я боялась, что ты его выбросишь, – и голос дрожит.
— Никогда, – почти клятва.
— А это что? – под браслетом вязь иероглифов.
— Художник один наваял, на удачу, – вот только после суда я с ним так и не увиделся больше. Среди заключенных слушок прошел, что зарезали художника. Всякое бывает, но слухам я не верю.
— А там, – смотрит на мой пах и тут же отводит взгляд, – тоже есть татуировка? Или ты меня обманул?
Смеюсь хрипло.
Вот что за девчонка? Не Печенька, а якорь в заднице.
— А ты у Лили спроси, — поддеваю, наблюдая за ее реакцией, – она…
Но договорить не успеваю – Катя слетает с кровати, упирает руки в бока и смотрит воинственно.
— Почему? – почти кричит, синие глазищи сузились и потемнели. А я теряюсь от ее злости. Никогда не видел ее такой. — Почему ей можно, а мне нет?! В конце концов, это моя татуировка! И ты тоже. Мой!
Так, картина Репина «Приплыли». И чего это за закидоны?
— Я не понял, это чего сейчас было? – встаю медленно, а Печенька отступает, смотрит исподлобья.
— Что за наезды, Печенька? — сам, впрочем, тоже хорош. Нашел кому предлагать такое, идиот. Хоть и пошутил, но все равно придурок. А Катька тоже хороша, отношения выяснять вознамерилась на ровном месте. — Ты часом не заболела? Или может хочешь, чтобы к моим пяти годам еще столько же припаяли за растление малолетних? – и сам не понимаю, почему злюсь.
