— Тебя же подставили, да еще так топорно. И все это понимают, и ты…
— И я понимаю. Более того, я как никто другой знаю – наркоту мне подбросили. Я никогда ничего общего не имел с этой дрянью и не буду. Но ни ты, ни я ничего не изменим. А рисковать еще тобой я не хочу. И потом, что такое пять лет, – усмехаюсь. — Отсижу спокойно и вольной птицей…
— Носом в дерьмо, – рычит Плаха, ударяя кулаком по столу. — Ты хоть понимаешь, что такое пять лет на зоне для девятнадцатилетнего мальчишки? Это тебе не детдом, Крис.
Там все гораздо хуже. Тебя сломают там, понимаешь? Если не убьют, то искалечат. Не сокамерники, менты, – понизив голос. — А они хуже любого зэка бывают. И что дальше? Кому ты потом нужен будешь?
— Лильке.
— А ты уверен? – и смотрит внимательно, реакции моей ждет. Хочет заставить бороться. А понять не хочет, что воевать с Ямпольским, что с ветряными мельницами – бессмысленно. Исход заранее известен.
— Справлюсь как-нибудь, – злюсь. Надоело уже все. Быстрее бы заперли в клетку, чтобы не видеть и не слышать никого.
Чтобы подумать, что делать дальше. — И вообще, ты мне свидание обещал.
— Да будет тебе свидание, – отходит к зарешеченному окну, — завтра. Только…
— Плаха, послушай, – вздыхаю устало. Теперь пришел мой черед умничать. — Как только ты влезешь в это дело, хана твоей карьере, сечешь? Граф сделает все, чтобы тебя вытурили со службы с волчьим билетом.
— Не маленький уже.
— Так и я не маленький. И не хочу всю жизнь жить на коротком поводке.
А если соглашусь на сделку с графом, он меня этим поводком и удавит рано или поздно.
— Что же он такого тебе предложил?
— Стать его наследником и жениться на его дочери, – спокойно отвечаю, скрестив на столе пальцы.
А самого потряхивать начинает от злости, как вспомню, как этот ублюдок о Печеньке говорил. Как о порченном товаре, который надо выгоднее и быстрее продать. И начхать ему, что ей всего тринадцать! Что она…принцесса, которую на руках носить надо, а не вываливать в грязи и не выдавать замуж за такого, как я.
И что у меня, в конце концов, своя жизнь имеется и невеста.
— Ты серьезно? – в голосе друга недоверие. — И вот это, – обводит рукой комнату-камеру, – из-за того, что ты отказался от лакомого куска?
— А, по-твоему, я должен был согласиться? – перебираю пальцами, про себя читая детскую считалочку, успокаиваясь.
— Да, твою мать, должен был! Ради себя и своего будущего! И не сидел бы сейчас жопой на параше.
