Автор
Внутреннее напряжение персонажа в центре схватки заставляет кровь биться в ушах. Улицы перед глазами темнеют, и только тихий шепот "Алкаша" остается ясным — он держит пистолет на расстоянии выстрела, но не знает, где именно его сейчас сжимают пальцы.
Тот же самодельный стол из составленных друг на друга ящиков, накрытых изрезанной клеенкой. На столе колода карт.
— Опять в дурака резались! — прошипел Петрович и сунул колоду в карман черного рабочего халата. — Уже десятую колоду забираю, работать не хотят, лишь бы поиграть. Тебе карты не нужны? У меня дома уже склад целый. В киоск союзпечати, что ли их сдать?
Не прекращая ворчать в адрес нерадивых рабочих, мастер извлек из самосшитой лоскутной сумки, как всегда, банку кильки в томатном соусе с красной этикеткой, головку лука, краюху черного хлеба и шмат сала с толстыми прожилками мяса.
Поверх клеенки расстелил несколько слоев “Известий”. Своим фирменным ножом, что когда-то отнял у фрицев, вскрыл консерву и порезал сало. Из замшелой тумбочки с не закрывающейся до конца дверцей взял два граненых стакана. Поочередно дунул в них, будто очищая от пыли (уверен, что пылью покрываться они не успевают), и поставил их на стол. Наконец, достал из сумки фляжку с немецкой маркировкой и плеснул в стаканы красноватую жидкость.
— Петрович, — я с сомнением посмотрел на напиток. — Может, я все-таки чаю? На службе же…
— Запомни, Андрей, самогон — это не выпивка, это заряд для ума и тела… Пятьдесят грамм фронтовых даже перед боем давали. А ты говоришь, на службе. Тем более, я тут недавно в журнале прочитал, “Наука и жизнь” называется, что водка и самогон радиацию убивают. Представляешь?
— Так тут нет радиации, Петрович, — усмехнулся я.
— Как же нет? — замахал руками он. — А лаки и краска? Едкие, как моя покойная теща, царство ей небесное.
— Так это другое, это химия.
— А какая, к бесу, разница? Вредно же! Ну, мы эту вредность самогоном и выгоним. Эта вот на клюковке настояна… Давай, за… Чтобы душегуба ты изловил. А то скверная история получается. Зинку на тот свет отправили. И Раиску, глаза ее змеиные, тоже… Жалко девок. Хорошие были.
Дзинь! — мы чокнулись. Я не стал сопротивляться, спорить с Петровичем — это все равно, что попытаться ветер отпинать. Я опрокинул стакан в глотку и закашлялся, как в прошлый раз, когда он угощал меня “на орешках настоянной”.
— Блин, Петрович! Ты бы хоть предупреждал! Что крепкий-то такой? Сколько здесь? Градусов пятьдесят, не меньше?
— Не криви рожу, — Петрович протянул мне кусок хлеба со шматом сала поверх. — Закусывай давай…
Я зажевал бутер. Вытер пробившуюся слезу и шмыгнул носом:
— А ничего так… Самогончик… Пробирает.
— А я про что? Моя бабка бурду гнать не будет. Вот, думаю, на пенсии тоже займусь.
