Автор
В заседании кабинета спецгруппы летним утром 1982 года в Москве, где тихо шел дождь, работа казалась бесконечной рутиной. Встреча начавшись рутинно, но каждый участник смотрел за своими делами: Горохов читал сводку утра, Погодин вздыхал, Катков записывал каждое слово, а я сосредоточенно считал воробьев за окном. Только Светлана внимательно слушала Никиту Егоровича.
— Ну, убийца…
— Почему?
— Я проверил женщин по фамилии и датам рождения. И представляете? Оказалось, что все они лежали в нашем роддоме. И всех их кесарили.
— А вот это уже интересно… — я даже передумал ругать практиканта и давать втыку по поводу недопустимости впредь отрыва меня от важных совещаний. — А чего ты боишься-то? Не пойму.
— А вот самое странное! Всех их оперировал один и тот же врач. Угадайте, кто?
— Неужели Гусев? — у меня челюсть отвисла.
— Он самый, — торжествовал Гена. — Борис Петрович кесарил.
— Ого, — присвистнул я. — молодец, Геннадий… Честно говоря, не ожидал. Но ведь он на пенсию ушёл, так? Значит, нечего тебе бояться.
— Так это еще не все, — Берг перешел на шёпот, хотя мы отъехали от территории роддома на приличное расстояние и приткнулись в прилегающем леске, вокруг ни души, только птички чирикают да кузнечики стрекочут. — Наблюдала их, ну, то есть, вела лечение у всех Резникова, его зам которая.
— Это та мегера, что сейчас завотделением стала?
— Она самая. Так вот… Эта Тамара Павловна меня видела, когда я журналы перебирал. Даже втыку дала, что без дела болтаюсь. Чувствую... Поняла она, зачем я в них рылся. Мне страшно, Андрей Григорьевич.
— Не волнуйся, Гена. Мало ли зачем ты там мог в журналах копошиться. Даже если и видела, все равно не поймет.
— В том-то и дело, что поймет, если откроет, — плаксиво хмыкнул студент. — я там пометочки напротив каждой фамилии карандашиком оставил.
— На хрена, Гена?
Тоже мне, агент. Ноль-ноль-птичка.
— По привычке. Люблю, чтобы все четко было. Хотел еще раз потом пробежаться глазами и перепроверить. Чтобы ошибку исключить. Я ведь, признаться, немного рассеянный.
— Балбес ты, Гена, а не рассеянный, — вздохнул я. — Ладно… На работе пока не появляйся. Позвонишь Тамаре Павловне из дома, скажешь, что заболел.
— Чем заболел?
— Ты же медик, вот и придумай что-нибудь.
— Она тоже врач, — замотал головой практикант. — Матерая баба. Ее так просто не проведешь. Она видела меня сегодня — вот он я, целый-здоровый. Точно не поверит…
— Ладно, скажешь, например, что мать заболела, надо присмотреть за ней.
— Нет у меня матери, — всхлипнул практикант. — И отца нет. Детдомовский я. Как сироте дали комнату в общежитии.
Я даже не удержался и развел руками. Засада, как специально. С размаху бросил кисти обратно на руль, и машина обиженно, отрывисто гуднула.
— Короче, Склифосовский. Щас едем в «Вино-Воды», берем тебе бутылку водки. Выпиваешь и звонишь пьяный Тамаре.
