Автор
В заседании кабинета спецгруппы летним утром 1982 года в Москве, где тихо шел дождь, работа казалась бесконечной рутиной. Встреча начавшись рутинно, но каждый участник смотрел за своими делами: Горохов читал сводку утра, Погодин вздыхал, Катков записывал каждое слово, а я сосредоточенно считал воробьев за окном. Только Светлана внимательно слушала Никиту Егоровича....
Та дверь открыла и шипит, что, дескать, денег больше не даст. Дура! — кричу я, вызывай милицию. Слободчук мертвый весь. Ну она и вызвала. Подумала почему-то, что я его сгубил. Руки у меня в крови, морда шальная. Позвонила она ноль-два, и слышу, как орет в трубку, что, мол, сосед ее, пьянь подзаборная, уважаемого человека пришиб. Вот м*нда, а я еще к ней за солью хаживал, когда ее мужик месяцами в Сибири нефть качал. Приехала милиция, рассказал я им все — что мертв был уже мой уважаемый сосед, весь как есть, а они мне, мол, пройдемте, товарищ, до «новой хаты» с решеткой и нарами.
Глава 10
Лаптев сгорбился и стал похож на серый шершавый валун. Я пододвинул к нему раскрытый блокнот и протянул карандаш:
— Нарисуй-ка мне, Григорий, как труп лежал. Вот представь, что листок — это прихожая квартиры.
Тот озадаченно хлопал на меня грустными глазищами:
— Гражданин начальник, я ж не художник, консерваторий не кончал.
— Консерватории для музыкантов, — поправил я. — Но не важно. Схематично накидай. Палка-палка, огуречик, так сказать. Это всякий может.
— Зачем?
Подозреваемый все ещё испуганно поглядывал на листок, будто я перед ним пистолет выложил — или гранату без чеки.
— Рисуй, говорю…
Электрик взял в лапищу карандаш (тот почти целиком утонул в широкой мозолистой ладони) и с сопением начал выводить каракули, больше похожие на наскальные художества пещерных людей.
— Вот, — смущенно пододвинул здоровяк блокнот обратно. — Как сумел. Как вы разрешили, так-скыть. Не Гоголь, конечно, но черные квадраты рисовать тоже умею.
Лаптев даже приосанился, поняв, что может в чем-то сгодиться.
— А это что за опухоль у него между ног? — тыкнул я на пещерного человечка.
— Да это голова! — Лаптев принялся защищать свое творение.
— Ясно, — кивнул я. — А теперь подпиши свой рисунок.
— Как понять?
— Как это делают художники с картинами. Автограф свой оставь.
— Насмехаетесь, значит? Это ж не картина маслом, а огуречик с палочками.
— Все равно подпиши, — настоял я, и тот вывел свою фамилию в углу. — Вот так, молодец.
