Москва, март 1985: вечерний трансформатор «Луч» заполнен весельем и шумом. Разношерстная компания — от простых рабочих до модниц в легких платьях — сознает субботу, погружаясь в хмельное веселье и парную дымку. На сцене выступает великолепный исполнитель ВИА, его прическа напоминает мольберт-чучу. Артисты в нарядных рубахах играют для румяных лиц зрителей и мерцающих ламп под светодиодами....
Я отступил, подождал, пока туша почти поравняется со мной, снова ушел в сторону, поставив подножку.
Леня кубарем скатился с крыльца, сломав еще одну доску. Кухонный боец громко матюгался и проклинал меня последними словами.
Из-за забора высунулись любопытные соседи. Отлично. Вот и свидетели есть.
— Обратите внимание, граждане, — махнул я рукой пожилой паре, что глазела на нас с изумлением. — Гражданин Юрченко, будучи в нетрезвом состоянии, напал на сотрудника милиции при исполнении.
Соседи, почувствовав, что пахнет жаренным (видно, тоже побаивались Юрченко), мигом скрылись за досками забора.
Но мне их кратковременного присутствия было вполне достаточно. Главное, чтобы Юрченко проникся ситуацией. А он, как бы громко ни пыхтел, мои слова отлично расслышал.
Я придавил коленом его к земле, завернул руки за спину и застегнул на запястьях наручники.
— За что? — вопил тот. — В собственном доме менты крутят!
— Было бы за что, вообще пристрелил бы, — процедил я. — А так посидишь сутки в обезьяннике.
— Не имеете право! — он вдруг снова стал называть меня на «вы». — Я буду жаловаться в прокуратуру!
— Могу адрес подсказать, — хмыкнул я. — И телефон.
Я выволок его на улицу и посадил в машину. Лишившись родных стен, да в оковах, Юрченко вдруг присмирел. Сопел, вздыхал и бубнил под нос что-то про беспредел милиции."
"Честно сказать, он меня здорово раздражал. Сам напросился. Увезу в отдел. Там сдам участковым, те мигом нарисуют какой-нибудь левый протокольчик, например, за нахождение в пьяном виде в общественном месте.
Чую, что-то Леня недоговаривает. Надо будет с ним в «казематах» более детально поработать. Но это утром.
Минут через двадцать вышла Света. Лицо озабоченное, морщит лоб.
Мы отошли в сторонку:
— Чем обрадуешь?
— Антонина боится мужа, — ответила она.
— Это и без психологии ясно, — улыбнулся я.
— Я так и не смогла ее разговорить. Но она переживает по поводу сына. Это ее прямо гложет. И видно, что винит в чем-то мужа…
— А вот это уже интересно.
— Что Юрченко частенько ее покалачивает. Заявление, конечно, она на него наотрез отказалась писать, но обмолвилась, что раньше сын за нее заступался. А теперь некому. Даже расплакалась.
— Хм-м… Сколько Вадиму было? Пятнадцать? И как он с таким боровом справлялся?
— Похоже, что никак. Тоже получал от отца.
— Ясненько. Щас этого ублюдка отвезем в милицию. Там с ним побеседуем. Есть у меня мыслишка.
