Сентябрь 2011 года. Марина Казаринова, одна из самых ценных учителей в гимназии, вынуждена была бы исключить одного из ее воспитанников за сексуальное домогательство. Но вместо нее это решение взял на себя учительница-завуч Галина Евгеньевна — и именно она должна будет объявить об этом в классе, где до этого Марина Казаринова была любимым педагогом для многих учеников....
Наоборот, ощущение беды сгущалось, становилось практически осязаемым, и отмахнуться от него никак не получалось.
Тогда я решила проверить, были ли раньше ещё послания от этого танцора. Отфильтровала почту по отправителю и обнаружила ещё два сообщения. С колотящимся сердцем открыла оба.
В первом шантажист требовал сто тысяч рублей за то, что никто не узнает мой секрет.
Это письмо вполне можно было так же списать на попытку блефа. А вот второе… Чертов танцор, как будто предвидя мои сомнения, прицепил фотографию, больше похожую на скриншот с экрана.
Едва развернув снимок, я тут же в панике закрыла его, точно испугавшись, что кто-то может его подглядеть.
Это конец, пронзила меня ужасающе ясная мысль. Конец всему. Если это кто-то увидит, то… нет, я даже представить себе не могла чудовищные последствия этой катастрофы. Вместе со страхом возникло ощущение дежавю. Господи, неужели снова?!
Один раз я уже потеряла того, кто был мне дорог, из-за проклятого видео. Но сейчас всё гораздо страшнее и хуже… сейчас я просто погибну.
Я вновь открыла снимок. Он был размазанный, нечеткий, но все равно понятно, что это я. Пусть и прическа другая. Это мое лицо, мои черты, мои две родинки на шее.
Меня трясло как в лихорадке, руки ходуном ходили, грудь сдавило словно тисками. Откуда это всплыло? Кто этот проклятый танцор-шантажист? Кто и как мог это узнать? И почему именно сейчас он объявился?
Но самое главное: что мне делать?
От всех этих мыслей накатила тошнота, прошиб холодный пот. Меня охватила самая настоящая паника.
Силясь выглядеть так, как обычно — спокойной и доброжелательной, я покинула кабинет, спустилась в вестибюль, попрощалась с охранником, техничками и гардеробщицей и вышла на улицу. Ноги казались деревянными и почти не слушались. Ещё и покачивало меня из стороны в сторону, как больную или пьяную. Хорошо, что в октябре темнеет рано — в сумерках хоть было не видно, что я еле плелась.
И всё-таки что делать? Подать заявление в полицию? Стыдно, конечно, и страшно, что вся эта грязь всплывет наружу.
Нет, лучше уж в полицию. Завтра же, прямо с утра, решила я, пойду в полицию. Или может, сейчас? Потому что за ночь я так с ума сойду!
И тут же загудел сотовый. Свекор. Беспокоился, спрашивал, где я, почему до сих пор не приехала, не позвонила, уже так поздно, и что у меня с голосом, не заболела ли, когда приеду…
— Скоро буду, — пообещала я.
