Дина Рубина делится семейными историями о родне, включая мужа Борисе Карафёлова, сестру Веру и бабушку Рахиль. Сборник наполнен юмором и самоиронией, раскрывая личные воспоминания о прошлом. История фокусируется на отношениях родителей Дины Ильиничны.
Между тем поначалу она меня не то что не узнаёт (да и как можно узнать анонима в маске?), а присматривается. Маску снимать запрещено. И хотя я стучу себя в грудь, как горилла перед боем, и объявляю ей, что я – её старшая дочь, она ко всем этим гримасам относится подозрительно. Ко мне обращается на «вы»: «Вы меня грабить собрались?» Я расстраиваюсь и в начале встречи тоже похожа на безумицу – всерьёз обижаюсь и покрикиваю: «Мам, ну ты что! Ну в самом деле! Что за чушь ты порешь…» – хорошо, что нас не слышат, вернее, слышат, но не понимают, ивритоговорящие сотрудники клиники. Да меня четвертовать мало, думаю я в унылом отчаянии. Ну что я к ней привязалась, когда «чушь» – это естественное содержание её жизни!
И в который раз она врывается в самую сердцевину моего отчаяния с какой-нибудь совершенно здравой фразой, повергая меня едва ли не в священный ужас.
– Как твоя работа? – спрашивает.
– Ты же знаешь, моя работа – книжки писать. Я пишу книжки.
– И что, они где-то продаются?
– Да, в сущности, везде.
– Ты принеси мне, я почитаю, дам Илье читать…
– Конечно, принесу, – вздохнув, отвечаю я. А она добавляет:
– Уж, пожалуйста, не вычёркивай меня из списка.
И эта фраза наотмашь бьёт в моё несчастное сердце.
«Сегодня была у мамы, принесла свою книжку – сняла с полки первую, что под руку попалась. Это сборник, называется по старому рассказу, написанному лет пятьдесят назад: «Астральный полёт души на уроке физики». Она рассматривает книгу, читает название, моё имя на обложке.
– Да, помню, – говорит, – это написала я. А учителю физики ты уже подарила такую? Он ведь до сих пор у нас работает…
Я рассмеялась, принялась гладить её руки… Они стали отёчными, неузнаваемыми, на ощупь – кожистыми, черепашьими. Держу её руки в своих ладонях и вдруг – с ослепительной ясностью, сквозь даль десятилетий – вижу, как она, молодая, кормит меня, младенца, грудью, задумчиво и умиротворённо, как и всякая мать, в такие моменты перебирая крошечные пальчики…
В миг, озарённый этой картиной, она вдруг произносит:
– Ты ещё помнишь мои руки?
Конечно, помню, мама! И какое же это счастье…
На этих невыносимых свиданиях она – возможно, из-за казённой обстановки, из-за моего дикого вида в маске – сидит неловко притихшая. Так дети, чувствуя приближение какой-то угрозы, сидят тихо, как мышки.
За столиком в фойе устроилась с журналом посещений медсестра, составляет списки на следующие встречи больных с родными.
