Автор
Воспоминания летят прямо мне в лицо, слова обжигают каждый уголок детского сознания, и вера в доброе рушится. Здесь, в мире с масочными шутками и жестокими играми, мальчишка десяти лет уродливо тычет в книгу с изображением гоблина, отвергая красоту ребенка.
Несмотря на все страшные вещи вокруг нас, пока он жив, я чувствую себя тоже живой.
— Тебе стоит поесть. Выглядишь слегка болезненно, — подает голос, как шестерка, прислуживающая главарю стаи. Игнат раздражает всем свои видом. Первый раз ощущаю желание съездить по наглой роже, разодрав ее в клочья, как разъяренная кошка. Но сдерживаюсь.
— Я не выспалась, — улыбаюсь наигранно, — Ты же вытащил меня из постели любимого человека.
У Минаева дергается глаз от моей колкости, он уже собирается ответить, как комнату озаряет оглушающий удар по столу.
— А ну ша! Что за детский сад устроили, — гаркает отец, повторно стуча тяжелой рукой по столу, — Ладно она, — кивает головой в мою сторону, обращаясь к Минаеву, — Ты хоть свой род держи в узде.
Игнат, как щенок, щемится, кивая. А мне тошно от происходящего. Разве это настоящий мужчина? Так, пешка. Поэтому отцу Паша не нравится, он никогда бы не остался в долгу и ответил на такие выпады.
— Я, конечно, понимал, что детский дом не научит тебя хорошим манерам, Алиса, — он спокойным жестом обмакивает губы салфеткой, словно это не он минуту назад стучал по столу, — Но у тебя отличные гены. Постарайся вести себя хорошо.
Слезы накатывают и душат. Хочется выкрикнуть, что по его вине я оказалась сиротой. По его вине все мои праздники проходили в окружении чужих людей, а не родного отца.
— Могу я выйти из-за стола и удалиться на время? — делаю вид прилежной девочки, общаясь по нормам этикета. Что ж, если правила заданы, то я сыграю по ним, но это не значит, что не буду блефовать.
— Конечно. Тамара проводит тебя в твою комнату, — миловидная женщина лет пятидесяти, которая сервировала стол, тут же подбегает, покорно опуская голову вниз.
Я скупо прощаюсь с мужчина, одариваю Минаева презрительным взглядом и удаляюсь из гостинной. Уже в комнате позволяю слезам течь рекой. Обида и жалость к самой себе глушат. Даю себе время выплакать всю горечь, потому что в дальнейшем мне понадобятся силы противостоять всему этому дерьму.
