Автор
В нейтральной атмосфере напряжения и сомнений, юная медсестра страстно влюбляется в своего пациента, которому требуется операция. Ее чувства переплетаются со сложной хирургической ситуацией, приковывая к себе внимание главного врача. Неверный выбор и отчаянная любовь создают драматическую атмосферу, в которой каждый шаг становится жизни или смерти пациента....
Слабая улыбка трогает его стиснутые, тонкие губы, но в следующую секунду они вновь превращаются в ровную линию.
— Сегодня я останусь с тобой в палате, чтобы ты была под присмотром, — в приказном тоне чеканит Герман, будто общается с одной из своих акушерок. — Как только тебе станет легче, заберу тебя домой. К Марату ты больше не вернешься, ясно?
— Я и не собиралась, — цежу обиженно.
— Твои родители говорили мне другое, как и он сам не так давно в приемном покое. Мы пересеклись перед тем, как я зашел к тебе в палату, — импульсивно сжимает руки в кулаки.
— Ты решил, что у него? — защищаюсь, хватая салфетки и судорожно вытирая живот от геля. — И беременность мою ты сразу ему приписал?
— Сафин подтвердил это…
— Хм, и ты так легко поверил? Герман…. - поджимаю дрожащие губы. — Не хочу даже продолжать этот разговор — он оскорбляет меня. Просто помоги МОЕМУ сыночку, как врач, — выплевываю в сердцах.
Демин морщится, как от пощечины, а я встаю с кушетки. Слишком резко…
— Амина, осторожнее, — летит мне в спину с искренней заботой.
Кровь приливает к щекам — и так же быстро сходит, словно покидает организм. Перед глазами все плывёт, тело становится ватным, ноги подкашиваются. Машинально прикрываю руками живот. На инстинктах оберегаю малыша.
Последнее, что я слышу, это испуганное: «Амина!» — и падаю в мягкую тьму.
Глава 23
Герман
— Амина!
Подхватив её на руки и не позволив упасть, я бережно прижимаю обмякшее, безвольное тело к груди.
Беременна. От меня.
Это сон. Или, наоборот, счастливое пробуждение после затяжного кошмара.
У нас будет сын.
Аккуратно уложив Амину на кушетку, привожу её в чувство. Невесомо касаюсь бледной, прохладной щеки пальцами, провожу ладонью по взмокшему лбу, убирая разметавшиеся волосы с лица. В здравом уме и сознании она никогда больше не позволит мне обнять себя или даже притронуться. Я потерял это право.
Жгучая, неконтролируемая ненависть сжирает меня изнутри, и направлена она не на её лживых родителей, манипулятора Марата или умершую на операционном столе женщину, оставившую мне ребёнка без объяснений…
Нет.
— Светлана, зайди, — строго вызываю акушерку.
По щелчку пальцев отключаю эмоции — они мешают мне помогать двум самым близким людям. Держу Амину за руку, пока она приходит в себя, свободной ладонью — накрываю живот, а сам холодным тоном даю указания Лане.
