Ида Багирова. В его кабинете. Сама себе не верю. Он сидит у камина, широко расставив крепкие длинные ноги, медленно потягивая уже наполовину опустевший стакан виски. Его взгляд — черный огонь из-под нахмуренных бровей — прожигает меня как ледяной молоток. С каждым вздохом воздух вышибается, словно от жары в летнем салоне....
Улыбка.
Впилась. С самого первого вечера впилась куда-то внутрь. Гарпуном. Приговором. Моей неумолимой казнью.
А вот им я отказать не способен. Никогда. Ни в чем, мать его. Отказать не способен!
Даже несмотря. Что блядь. Что тело свое так открыто мне предлагает.
Не просто так. Торгуется. Цену просит. И то несусветную. Совершенно несусветную!
Шлюха! Просто дешевка!
А я взял.
Проглотил. Утерся.
И знал. Знал. Что больше. Намного больше бы отдал.
Потому что ее глаза. Крюки тяжелые. Смертельные. Они внутри. Внутри меня.
И ненавидел. Сам себя ненавидел за это.
За то. Что драл эту шлюху, наплевав на все. Драл. И не мог остановиться. Не мог отказать. Никогда. Ни в чем. С самого начала. Драл и понимал. Как она меня размазала. Разделала, как молодого сопляка. Ненавидя это продажное тело. Воя внутри от того, что не могу отказаться.
Не могу. Хоть трижды. Хоть сто раз будет шлюхой.
Но один ее взгляд и за него я сдохну. Убью. Предам.
Уже тогда это понимал. Уже тогда. И сгорал в этом адском котле.
А теперь в другом сгораю.
В том, что понимаю, сколько причинил девочке боли."
"Хриплю. Сжимая стакан в руке так, что он лопает, забрызгивая стол и бумаги виски.
Отматываю.
Погано на это смотреть. Мерзко.
Смотрю дальше. И охреневаю.
От того, какой сильной она оказалась.
Не рыдает. Не истерит.
Как гордо и с достоинством ведет себя. Вскидывает голову. Поднимает бледное лицо. Как достойно отвечает Ирме.
Ни одна бы себя так не вела. Никто.
Козыряла бы постелью с хозяином. В истериках бы билась.
Но нет.
Она и правда. Будто княжеского рода. Запредельная. Как и ее красота.
Достойная всего.
Всех олимпов на свете.
— твою мать!
Кулак сам летит в стол.
Разбивая тяжелый дуб дребезги.
И грудь вздымается так, что ребра сейчас проломятся.
Когда понимаю, от чего она сбежала. Когда вижу ее глаза, когда в спальню заглянула.
И боль.
Блядь. Сколько же там боли! Такой… Смертельной. Той, что ломает.
Блядь.
Какой же я идиот!
Я же сам. Я своими руками эту любовь просрал. Убил в ней. Уничтожил.
И ведь никогда.
Никогда я такой любви не видел.
Как бросилась тогда, измученная работой, к окну. Как смотрела на меня.
А ведь я тогда почувствовал.
Воздух сгустился и в груди полыхать начало. Почувствовал. И свернул. Ушел прочь.
А хотелось метнуться. Потому что точно знал. Знал. Что она где-то рядом. Что смотрит.
Не шлюха. Будто и не из той семьи. Не той грязной крови, что Алекса и непутевый отец, который блядь вырастил.
Другая. Совсем другая.
Бесценная.
