В тихом уголке под старыми окнами, где даже ночью можно уловить легкий аромат свежевыжатого лимона, наш герой начинает очередной день вдвоем с неожиданным гостьем: мышью, притаившейся в холодильнике. Без единой мысли о том, что будет дальше, он натягивает на себя старую куртку и выходит на лестничный подъезд, чтобы нести коляску по узким ступеням. Внутри собственной квартиры он чувствует только одиночество — жена давно покинула его дом....
Облегчившись, Елисей вернулся к сараю и, уже дойдя до угла здания, вдруг замер.
За углом, у входа, тихо скрипел песок от чьих-то шагов. Присев на корточки, парень осторожно выглянул и, рассмотрев странную фигуру, старательно заглядывавшую в окно, тихо потянул из-за голенища нагайку. После столкновения с графским холопом он сменил свинцовую гирьку на ее конце на кожаный мешочек, набитый песком. При толковом ударе таким кистенем с ходу из сознания вышибает, а при желании можно и ребра переломать.
Одним плавным движением расправив нагайку, Елисей выпрямился и, стремительно выскочив из-за угла, взмахнул своим оружием.
— Обзовись, дурашка.
— Моя Ахмет, моя много всякий продавай, — очнувшись, зачастил мужик с жутким акцентом и тут же скривился. Похоже, прилетело ему по репе крепко.
Присев над пленным, Елисей бесцеремонно повернул ему голову набок и, осмотрев место удара, понимающе хмыкнул. За ухом у мужика наливалась здоровенная шишка. Смочив водой чистую тряпицу, парень приложил ее к его голове и, выпрямившись, принялся рассматривать пленника. На первый взгляд он мог быть и представителем местных народностей, и татарином, и вообще кем угодно.
Но что-то не давало Елисей покоя, заставляя рассматривать его снова и снова. Какая-то мелочь, которую он приметил только краем сознания. Подумав, он перевернул мужика на живот и снова принялся обыскивать.
— Так и думал, — победно усмехнулся парень, выпрямляясь.
В поясе штанов он обнаружил короткое, тонкое лезвие с рукоятью, обтянутой тонкой кожей.
— И теперь будешь рассказывать, что ты торговец? — иронично поинтересовался Елисей, переворачивая мужика на спину.
Мужик едва заметно скривился и, сжав губы в куриную гузку, прошипел:
— Моя Ахмет, моя торгуй.
