Во дворец прибыла особа непонятного происхождения — Джина, и кажется, ее ждет самый тяжелый месяц в жизни. Здесь ожидают пышный прием и множество важных знакомств с принцем, а не монастырь с полным отсутствием забот о полях и полянах.
Я поимею его женщину самым низким, недостойным, грязным способом.
Мое сердце болезненно сжалось. Кровать, на которой я сидела, показалась адской сковородой, но я не позволила себе вскочить или начать возмущаться, потому как Эдмунд был на взводе.
— А ваша мать? — я робко взглянула на часы в надеже, что смогу заставить принца жаловаться на никчемную жизнь до самого утра.
— Моя мать? — Эдмунд удивился, что меня интересуют подробности его семейной драмы, но с готовностью ответил: — Моя мать самая настоящая кобра. Ее не волнуют мои чувства и желания, она привыкла к власти, и не выпустит ее из рук.
За окном посветлел лишь самый краешек неба, давая мне надежду на то, что Эдмунд будет трепаться до рассвета, но мужчина неожиданно смолк.
— Райт ведь никогда не желал вам зла, он был вашим советником, — дала я ему пищу для новых размышлений, и Эдмунд раздраженно проговорил:
— Меня всегда бесила его забота. Мне не нужна была опека этого сакрийского выродка.
Не знаю, помогали эти вопросы отсрочить страшное, или напротив злили принца, но ничего иного я придумать не могла.
— Но ведь все могло быть иначе, ваше высочество, если бы вы поменяли свое отношение к брату, если бы не стали слушать мать…
— Моя мать, — закричал он, — единственная, кто на моей стороне! Она единственная, кому я нужен!
— Но ваш брат…
— Не смей! Не смей называть его моим братом! — взвился Эдмунд.
Он подошел к столу, позвонил в колокольчик и гаркнул появившемуся обер-камергеру:
— Раздеть!
Я вздрогнула, ища взглядом, чем смогла бы обороняться, но появившиеся слуги не торопились срывать с меня одежду, они подлетели к принцу, и я поняла, что тот просто не в состоянии раздеться сам.
— Я заставлю твоего любовника страдать, — говорил он, покуда его вытаскивали из камзола, — я буду обладать его собственностью, его любовью… я орошу твое лоно своим семенем…
Я стиснула зубы, едва сдержав приступ тошноты, а Эдмунд самодовольно продолжал:
— И каждую ночь я буду обладать тобой, пока ты не родишь мне ребенка.
Принц не вызывал во мне ничего, кроме жгучего отвращения. Я наблюдала, как слуги высвобождают его из рубахи, открывая бледное худосочное тело.
— Тогда у вас уже не будет шанса спастись, — вымолвила я, — Райт убьет вас.
Узкое самодовольное лицо Эдмунда стало пунцовым.
