В свете лунной поганки мерно поскрипывал полевой телефон. Несчастный обер-ефрейтор с расстегнутым воротом кителя морщился от ухудшившегося качества связи, при каждом разговоре поковыряясь в ухе. Это описание создает атмосферу глухих ночей, когда каждый шепот имеет смысл всей войны....
Вы хотите остаться здесь – в подвале?
– Нет, что вы! – обе женщины заговорили разом. Екатерина подавилась закашлялась, продолжала Лида: – Сначала мы думали, что всё вернётся, что Красная Армия погонит фашистов на запад, но этого не происходит и мы боимся, что это произойдёт не скоро. Увидите нас отсюда, мы очень просим. За себя не боимся – только за детей. Ведь они такие маленькие, ни в чём не виноваты.
Шубин колебался – масштаб, постигшего группу, бедствия ещё не отложился у него в голове, но ощущение тихого ужаса уже подкрадывалось.
– Дяденьки, уведите нас отсюда. Мы вас очень просим! – протянул кто-то из детей. – Нам страшно.
Сердце сжалось, Шубин резко дёрнулся, выходя из оцепенения, прошептал через плечо:
– Иван, дуй наверх – оттащите тела в соседнюю комнату, чтобы не попались на глаза. А как пройдут дети – верните обратно, чтобы немцы ничего не заподозрили. Ещё раз осмотреться… Уходим через задние ворота, сразу в лес.
Смертин что-то буркнул и испарился. Шубин глубоко вздохнул, на несколько мгновений провалился в ступор: «Будут ли немцы уничтожать детей, если их захватят?» – Вопрос интересный.
Воспитательница, Лида, словно прочитала его мысли, зашептала, обдавая горячим дыханием:
– Вы слышали, товарищ лейтенант, что случилось в белорусских Мезинках и Луговце? Это было в начале июля, нам Кира Борисовна рассказывала – она водила знакомство с информированными людьми из райкома.
– Так, молодые люди, – встрепенулся Глеб. – Внимание сюда!..
