В свете лунной поганки мерно поскрипывал полевой телефон. Несчастный обер-ефрейтор с расстегнутым воротом кителя морщился от ухудшившегося качества связи, при каждом разговоре поковыряясь в ухе. Это описание создает атмосферу глухих ночей, когда каждый шепот имеет смысл всей войны....
– Забыл предупредить… – встрепенулся Шубин. – В обязанности часового также входит пинать по морде храпящих, к начальственному составу это не относится. Разрешаю реагировать лёгкими покачиваниями, и не смотрите на меня, как на Троцкого. Всё, спать."
"Много позже, лейтенант Шубин осознал свою ошибку – не всегда надо слепо доверять приказам командования – последнему тоже свойственно ошибаться. Приказ вернуться в часть был, мягко говоря, не продуманным. Мнение полковника Самойлова, что полк в течение двух суток никуда не двинется – было только его мнением, оперативная обстановка менялась каждый час, боеспособные части тасовали как карточную колоду.
Немцы не сидели в бездействии – исправляли допущенные ошибки, им хватало воли и ресурсов.
Заступить на пост в хлеву Шубину так и не посчастливилось – он купался в довоенных введениях: в парке играл патефон, кружились пары в нарядных одеждах…
И всё это угробил взволнованный шёпот, трясущего его за плечо, красноармейца Баттахова:
– Товарищи лейтенант… Вставайте ж,е ядрёный корень… Немцы в деревне.
Глеб подлетел как атлет, перемахивающий через планку, уставился на Баттахова, тот сделал таинственное лицо, прижал палец к губам.
– Бодренькое пробуждение… – начал было Дубровский и замолк, обнаружив под носом кулак Климова.
Шубин переместился на другую сторону, пристроился под оконным проёмом день был в разгаре – половина первого. Жаркое лето сорок первого – в небе ни облачка. От фермы просматривался лес, отделяющий деревню от Днепра. Дым над деревней уже развелся, слева виднелись сгоревшие избы и несколько уцелевших, остатки гари пощипывали нос.
