В свете лунной поганки мерно поскрипывал полевой телефон. Несчастный обер-ефрейтор с расстегнутым воротом кителя морщился от ухудшившегося качества связи, при каждом разговоре поковыряясь в ухе. Это описание создает атмосферу глухих ночей, когда каждый шепот имеет смысл всей войны....
В соседнем селе стоял гарнизон – немцы и их прислужники полицейские. Когда пошла штурмовая колонна ей пытались оказать сопротивление, на этот раз красноармейцы действовали грамотно – работал заслон. Дорога вдоль деревни была перепахана, угрожающие накренилась одинокое дерево, похожее на баобаб, под его корнями что-то взорвалось, метрах в сорока от скотоводческой фермы, валялся перевёрнутый немецкий грузовик – из кузова торчали ноги в солдатских сапогах, поодаль несколько трупов фельдграу и двое в штатском с повязками на рукавах.
– Мамай огнём и мечом прошёл, не иначе, – пробормотал Смертин. – Неплохо наши всыпали этим сволочам. И гражданским крепко досталось.
Посещать деревню не было смысла, группа направилась к заброшенной ферме, сапоги месили не пересыхающую грязь, про меры безопасности не забыли – двигались в шахматном порядке, прислушиваясь к звукам, перебирались через груды мусора, баррикады зловонного, окаменевшего навоза.
– Ну да, не гостиница в Ливадии, – признал Шубин. – Но другого предложить не могу. Кончится война – предложу, что угодно, но лично мне здесь нравится. Из помещения не меньше дюжины выходов. Четыре часа на сон. Если кто возражает – идём дальше.
– Нет уж… – проворчал часовой. – Если кто-то возразит, я ему первым в репу дам.
– Не слушайте их, товарищ лейтенант. Мы уже спим.
– А вот и нет… – усмехнулся Глеб. – Дежурим по полчаса. Ты первый, потом поднимаешь Смертина, Смертин поднимет Конторовича, а дальше сами разберётесь. Меня поднимите последним.
– Так я не против, – пожал плечами Чусовой.
– Буду спать без перерыва, не то, что вы – неудачники. И не надо мне завидовать.
Свалились без задних ног прямо на солому, замерли с блаженными лицами.
