В тихом переулке Тиходонск, 7 февраля 1997 года — температура минус 12°C. Жизнь жутко сжимает горло, будто смерть сама собой. Вытертые ботинки и облезшая шапка не могут защитить от холода, чувствуешь себя ошпаренным всем миром в этот тихий вечер.
– Да не в орденах дело! Привез я тебя в Москву, настрадался пацан, намучился, попал наконец на родину, и что? Тут же дают команду на гипноз везти, объясняют: безвредно, забудет неприятности, вроде еще и полезно!
А ты ходить разучился, какался под себя, говорить не мог! Месяц лечили в больнице, вышел тихий, забитый, не узнаешь никого! Я опять вылез – разве можно так с сыном героев обращаться, они вон как держатся: ничего не признали, даже слова про СССР не сказали!
Бывший разведчик разлил остатки янтарной жидкости по рюмкам.
– А мне – политическую незрелость. И вместо Англии – в Тиходонск, обеспечивать оперативное прикрытие образцового детдома! Так и просидел там девять лет, до семьдесят восьмого, пока ты в техникум не поступил.
Потом отозвали: острота ситуации прошла, полный контроль заменили выборочным. Семь лет в Московском управлении: проверка благонадежности туристов, выезжающих в капстраны. Скукота! А чего, собственно, их проверять? За свои деньги едут и там никому на фиг не нужны! Другое дело – откуда бабки? Ехали-то кто – торгаши, профсоюзники, партийцы.
Веретнев поднял рюмку.
– Давай за твоих родителей! Железные люди! Они в любой момент могли все для себя изменить. Стоило только открыть рот.
Они выпили. Карданов поморщился и закусил помидором, Алексей Иванович не закусывал.
– Конечно, английская тюрьма по сравнению с советской – санаторий. Но двадцать восемь лет! Мы о них информацию постоянно имели. Через адвокатов, да и среди журналистов были наши агенты. Хотя с журналистами они не очень. Но здоровы, держатся бодро... Это внешне. А что там внутри – понятно... Самое главное – ради чего? Страну просрали, на куски развалили, мировое значение потеряли, за что тридцать лет сидеть? За агента этого говенного, как его.
Веретнев зачем-то посмотрел на свет пустую бутылку и с сожалением поставил ее под стол.
– А твое контрольное дело я вел до конца. Раз в полгода интересовался.
