В тихом переулке Тиходонск, 7 февраля 1997 года — температура минус 12°C. Жизнь жутко сжимает горло, будто смерть сама собой. Вытертые ботинки и облезшая шапка не могут защитить от холода, чувствуешь себя ошпаренным всем миром в этот тихий вечер.
– Этого не может быть! Просто не может быть? Я же всю жизнь был никем – серой лошадкой, обо мне никто и никогда не заботился, мне никогда и никто не помогал! Все, что вы рассказали, – просто сказка! И относится она к кому-то другому! Вы перепутали... Вы что-то перепутали...
Мария Петровна сняла очки и принялась кружевным платочком протирать стекла. Руки ее чуть заметно дрожали.
– Что тут путать. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый год, пятилетний мальчик, воспитанный, с хорошими манерами, только какой-то заторможенный – может, от смены обстановки.
Черт! Тонька тоже говорила, что он ночами говорит не по-русски. Особенно в первые месяцы после аварии... Йены...
– Это все, что я знаю, – подвела итог Мария Петровна.
Но потом одну нянечку пришлось уволить за длинный язык, и болтовня поутихла...
– Может, из-за родителей? – Он вскинул глаза.
– Не знаю. Никаких сведений о родителях в личном деле не было. Ни одной буквы.
– А можно мне посмотреть дело?
– Дело? – Внимательный взгляд Марии Петровны был недоверчив и печален.
– Мария Петровна, честное слово, я ничего не знаю! – Для большей искренности он даже приложил руки к груди. – Я не знаю, за кого вы меня принимаете, я простой работяга, я всю жизнь тянул лямку, в последнее время вообще нищенствую!
– Ты не похож на нищего.
– Ах да, я сегодня уволился... Я поступаю в банк... Мне выдали аванс, нет, я получил деньги за старую работу и приоделся.
Он вконец запутался. Звон в голове не проходил.
– Нет, Сережа, ты очень непростой человек. Очень непростой! И я не хочу никаких неприятностей. Я не давала к ним никакого повода. Если меня использовали, как пешку в большой игре, то я не имею понятия о смысле этой игры. И не имею ни малейшего желания в нее вникать.
– Ну как вас убедить...
